Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

как он, мой побег — это вызов, плевок в лицо. Мне нужно не просто спрятаться. Мне нужно раствориться. Рассвет в этом приюте — это только начало моего пути.

Глава 20

Мои дни в центре протекали однообразно, но в этой монотонности было моё спасение. Постепенно Амина поправилась, а с моего лица сошли синяки. Я даже начала выходить из своей каморки. Сначала — только до кухни и обратно, вжимая голову в плечи, потом — стала засиживаться в общей гостинной. Там, за длинным столом, я встретила их. Женщин с такими же испуганными глазами, как у меня.

Их было пятеро. Разного возраста, разной веры, но с одной и той же печатью отверженности на лице. Я много говорила с ними по вечерам, когда наши дети засыпали, и внутри меня всё переворачивалось. Оказалось, что моя история не была уникальной. У каждой из них был свой «Ислам». У Оксаны муж — высокопоставленным чиновником, который запирал её в подвале. У маленькой, исхудавшей Лейлы — муж-красавец, который методично ломал ей пальцы, чтобы она «лучше помнила свои обязанности».

Мы были как выжившие после кораблекрушения, выброшенные на один и тот же крохотный остров.

Елена часто заходила к нам по вечерам. Она приносила печенье, заваривала крепкий чай с чабрецом и начинала рассказывать. Это были «истории успеха» — её способ кормить нас надеждой, когда обычная еда не лезла в горло.

— Помните Наталью? — говорила она, глядя на нас поверх пара от кружки. — Она приехала сюда три года назад. С одним чемоданом и грудным ребенком. А сейчас? Она живет в другом городе, работает бухгалтером, сняла уютную квартиру. А Катя? Она устроилась в кондитерскую. Жизнь не заканчивается за порогом дома. Она там только начинается!

Я слушала её, и мне начинало казаться, что я вижу свою будущую жизнь. Вижу себя — спокойную и счастливую, ведущую дочерей в школу.

Но потом я вспоминала холодные глаза Ислама и тяжелую поступь его охраны, и мне снова становилось страшно...

— Елена... — позвала я её, когда другие разошлись, и мы остались вдвоем под тусклым светом кухонной лампы. — Вы рассказываете, как женщины уходят отсюда, как они строят свою самостоятельную жизнь. Это звучит очень красиво и вдохновляюще, но... скажите мне правду. Бывали ли другие случаи?

— Что ты имеешь в виду?

— Бывало ли так, что муж... находил кого-то?

Лицо Елены изменилось. Светлая, вдохновляющая маска сползла, обнажив морщины и усталость. Она медленно поставила чайник на плиту и села напротив меня. В её глазах отразилась темнота, которую она так старательно пыталась разогнать своими рассказами.

— Бывало, Мадина, — ответила она сухо. — Мы не боги. Мы делаем всё, что можем, но иногда... иногда система дает сбой. Иногда кто-то из близких предает за деньги. Иногда женщина сама верит обещаниям «всё изменить» и возвращается добровольно. А иногда... — она замолчала, глядя в окно на черные ветви деревьев. — Иногда мужья бывают слишком одержимы. Слишком влиятельны.

Она не стала рассказывать подробности, но мне и не нужно было. Я видела этот мрак в её зрачках. Я видела там тени тех, кто не дошел до своей «кондитерской». Тех, кого нашли.

— Ислам — из таких, — прошептала я.

Елена накрыла мою руку своей.

— Не бойся, Мадина. Мы сможем защитить тебя.

Я опустила взгляд в пустую чашку. Надежда, которой кормила нас Елена, была сладкой, но правда была горькой, как полынь. И именно эта горечь помогла мне окончательно протрезветь. Если я хочу сохранить свою свободу, я должна стать призраком, которого невозможно поймать, потому что его больше не существует в этой реальности.

Я не могла спать. Каждый скрип половицы в коридоре, каждый шорох голых веток за окном заставлял вздрагивать. Я чувствовала его — Ислама, даже на расстоянии. Казалось, его гнев — это физическая субстанция, тяжелый черный туман, который перетекает через границы областей, просачивается сквозь щели в заборах и ищет мой след.

Однажды вечером в центр приехал Ахмедов, и я не могла упустить возможность, чтобы поговорить с ним.

— Есть ли какие-то новости о Хадиже? — спросила я. — Вы не знаете, удалось ли врачам спасти…

— Нет, — холодно ответил он. — Врачам не удалось ей помочь. Случился выкидыш.

Я замерла. Если бы у Ислама благополучно родился наследник, он бы, возможно, забыл о нас. Но теперь…

— Вы должны увезти нас подальше отсюда, — начала говорить я торопливо. — Вы не понимаете... Здесь мне нет покоя!

— Мадина, послушайте меня внимательно, — заговорил он уверенно. — Мы в другом регионе. Здесь его влияние — пшик, пустое место. Я лично держу ситуацию на контроле. Мои люди присматривают за дорогой. Этот центр — самое защищенное место в радиусе пятисот километров.

— Заборы не остановят его деньги! — выкрикнула я.

— Поверь нашему опыту, — мягко вступила в разговор Елена. — Мы десятилетиями прячем женщин от людей гораздо страшнее твоего мужа. Если ты сейчас запаникуешь, сорвешься и побежишь в никуда, ты сама выдашь себя. Ты должна нам доверять…

— Она права, — добавил Ахмедов, поднимаясь со стула. — Лишние движения сейчас — это риск. Сидите тихо, восстанавливайтесь. А мы пока подумаем о смене документов и переезде.

Я смотрела на них — на этих сильных, уверенных в себе людей. Они верили в свои заборы, в свои связи, в свою «систему». А я верила только в одно: в свою интуицию, которая не давала мне расслабиться.

Я кивнула, делая вид, что их слова подействовали. Но внутри меня продолжал жить страх.

После этого разговора Ахмедов стал заезжать в центр гораздо чаще. И мы с ним стали чаще говорить. Он даже играл с моими дочками.

— А у вас самого есть семья? — спросила я как-то, наблюдая с каким удовольствием он возится с ними.

Его лицо моментально помрачнело.

— Нет, — ответил он. — Не сложилось…

Я не стала расспрашивать, понимая, что для него это неприятная тема.

— Я ведь даже не знаю, как вас зовут, — прошептала я только.

— Адиль, — коротко ответил он. — Меня зовут Адиль.

— Адиль... — я повторила это имя, пробуя его на вкус. — Вы так добры ко мне, Адиль. Я не понимаю, почему. Вы многим рискуете...

Я замолчала, боясь, что сказала лишнее, что нарушила какую-то невидимую границу. Но Адиль не разозлился. Он лишь слегка прищурился, глядя в окно, где ветер качал голые ветви акации.

— Доброта тут ни при чем, Мадина, — сказал он сухо. — Считайте, что так я отдаю долги, которые у меня накопились.

Происходящее между нами было за гранью реальности. Разговор с чужим мужчиной — без посредников, без надзора