Тысячу раз предатель - Оксана Алексаева

рябит, халат врача белеет на фоне мрачного коридора, лицо мужчины усталое.

– С ребенком всё хорошо, – говорит врач. – Мы вовремя успели, у неё только лёгкая стадия переохлаждения. Ей тепло, она уже спит.

Грудь будто оттаивает, я делаю шаг вперёд. – А Василиса? Она как?

Врач вздыхает.

– Сложнее. Глубокое переохлаждение, вероятно, начальная стадия обморожения пальцев. Давление нестабильное. Она без сознания. Мы купируем спазм сосудов, но… – он делает паузу, и я ловлю себя на том, что перестаю дышать. – Её организм ослаблен. Она долго была в холоде. Первое время может быть критическим.

Мне становится дурно, хватаюсь за голову, губы сами шепчут: – Господи…

Сажусь прямо на пол, не чувствуя ничего. Потом поднимаю взгляд на врача:

– Пожалуйста, я должен её увидеть. Только на минуту. – Ей нужен покой.

– Пожалуйста, – голос срывается. – Мне надо… Просто увидеть, что она жива.

Доктор сомневается, затем молча разжимает губы, потом тяжело кивает.

– Только ненадолго.

Толкаю дверь салаты, Василиса лежит на белой простыне, будто слилась с ней. Кожа бледная, почти прозрачная.

Я подхожу медленно и осторожно, но каждое движение будто гремит. Сажусь рядом, беру её за пальцы. Они холодные, как стекло в мороз.

– Только держись, слышишь? – шепчу. – Ты не имеешь права меня оставлять.

Она не двигается.У меня же в висках звенит. Я сплетаю наши пальцы и подношу их к губам. Целую каждый. Надеюсь, что этот мизерный жар хоть чуть-чуть вернёт её, согреет.

– Прости меня, – шепчу. – Я знаю, что сам во всём виноват. Голос непривычно дрожит, состояние не свойственное мне.

– Но если ты… Если ты выкарабкаешься, клянусь, я докажу тебе, что могу быть другим.

Я вспоминаю наше прошлое. Как Василиса смеялась, когда я кружил её в воздухе, потому что у меня совершилась очередная удачная сделка. Как мы разговаривали потом до утра и строили планы на будущее. Как потерял ее, потом нашел, узнал о дочери…

И понимаю: мне больно не потому, что боюсь её потерять, а потому что, возможно, я заслужил это наказание.

Утыкаюсь лбом в её ладонь.

– Только живи, прошу. Всё остальное черновик. Мы перепишем заново.

За окном начинается рассвет. Лёд тает на стекле, и в отражении я вижу самого себя: усталого, осунувшегося, но впервые за долгое время не злого. Наверное, внутри всё меня ещё жив человек. Тот, который когда‑то умел любить.

Глава 21

Василиса

Сначала мне кажется, что я плыву. Где‑то в плотном, непроглядном море, где нет ни неба, ни земли, только вязкая темнота и редкие блики света. Они мерцают перед закрытыми глазами, растворяются, затем снова возвращаются…

Потом приходит боль: тупая, тянущая, где‑то в груди и в ногах, доходящая до кончиков пальцев. Дыхание срывается неровно, словно спутанный клубок ниток. Я хватаюсь за него, как за спасательный круг. Мир медленно всплывает вокруг. Посторонний шум доносится будто из-под воды. Сердце дергается, и внутри всё сжимается в комок. Где я?

Пытаюсь открыть глаза, но свет бьет слишком ярко, я щурюсь, как будто солнце воткнули прямо мне в зрачки.

Белый потолок, голубые стены. Только тогда приходит осознание: больница. Я в больнице. Как? Что случилось?

В голове гулко звенит, будто она является пустым сосудом, куда кто‑то бросает камни. И вместе с каждым ударом проступают обрывки: снег, тьма, деревья, лес.

Память возвращается урывками. Вот я бегу с Леей через заправку. Руки дрожат, сердце колотится. Я не оглядываюсь. Только быстрее, в лес, лишь бы подальше.

Лея хнычет, паника наступает на сознание. Я обнимаю её, шепчу, что всё будет хорошо, но сама уже не верю. Мы заблудились…

Тьма, холод, страх. И ощущение, что выхода больше нет.

– Лея… – слабо выдыхаю я, резко дернувшись. Голос звучит чужим, хриплым, будто из глубины.

И тут же ощущаю прикосновение.

Теплая ладонь ложится поверх моей руки. Кожа шершавее, чем я помню, но узнаю мгновенно.

– С ней всё хорошо, – доносится низкий, хрипловатый голос. Тигран.

Я медленно поворачиваю голову в его сторону. Сначала вижу размытые контуры, потом изображение собирается воедино, становится четче.

Тигран сидит рядом, на краю кресла, локти упёрты в колени, глаза устало прикрыты. На лице тень не просто усталости, а настоящего истощения. Щетина, синяки под глазами, губы обветрены. Выглядит так, будто он не спал несколько суток.

– Где она? – спрашиваю, и чувствую, как голос дрожит.

– Она рядом, – отвечает он спокойно. – В соседней палате. Её уже осмотрели, ничего серьёзного. Просто небольшое переохлаждение.

От сердца будто отрывают камень, дышать становится легче.

– Как ты? – добавляет он, и впервые его тон мягкий. Без приказа, без холода, без того металла, что обычно звенит в его голосе.

Я смотрю на него с удивлением. С чего бы это вдруг? – Я… – начинаю, но запинаюсь.

Как я?

Едва не погибла вместе с дочкой. Заблудилась в лесу. Сходила с ума от холода и отчаяния, судорожно прижимая к себе ребёнка. Бежала от него, как от собственного кошмара.

И теперь – вот он, снова рядом, держит мою руку. Хуже не придумаешь.

– Нормально, – выдыхаю я сухо и закрываю глаза. Хочу провалиться обратно в ту теплую тьму, лишь бы не видеть его лица.

– Тебе не стоило… Сбегать, – произносит он после короткой паузы. Голос уже не строгий, не обвиняющий. Просто… Спокойный.

Я с усилием приподнимаюсь на постели.

– Мы оба знаем, почему это произошло, – хрипло говорю. – Если бы ты не заставил нас поехать с тобой… силой…

Тигран тяжело вздыхает.

– Я не желал вам зла. Ни тебе, ни Лее.

– А результат тот же, – усмехаюсь я, горько, почти беззвучно. – Ты всегда всё решаешь за других.

Тигран молчит. Его глаза бегают по полу, по стенам, как будто ищут что‑то, что могло бы оправдать его поступки.

А я понимаю, что упрекать его смысла нет. Я тоже виновата не меньше.

Сорвалась. Не думала. Действовала на  инстинктах, поглощенная стрессом.

Хорошо, что все обошлось, мы с дочкой живы. Этого достаточно, чтобы благодарить всевышнего.

Только внутри всё равно пусто. Пусто так, будто меня выжгли дотла. Ни боли, ни злости, даже слез больше нет.

– Я хотел как лучше, – тихо говорит наконец. – Для вашей безопасности. В первую очередь – для нашей дочери.

Я резко открываю глаза.

– Для дочери? А меня ты хоть раз спросил, чего я хочу? Ты просто поставил перед фактом. Решил, что я обязана поехать с тобой. А я не хотела!

В палате мой голос звенит эхом. Кажется, даже прибор на тумбочке пикает громче.

Тигран не отвечает.

– Ты всегда знаешь, как правильно, да? Всегда уверен, что мир обязан