Лето второго шанса - Морган Мэтсон

– Отец зовет меня слоном. – Я посмотрела на него, не зная, как на это реагировать, но он объяснил. – Говорят, они очень долго все помнят. – Генри наклонился, чтобы достать с подноса два последних печенья. – Я действительно мало что забываю, – спокойно добавил он.

Я уже собиралась кивнуть, когда до меня дошло, что сказанное имеет второй смысл. Генри не забыл, какое печенье я не любила пять лет назад, но это также означало – он помнит, что я сделала.

Генри переложил печенье в коробку, выпрямился и посмотрел на меня.

– Тут одиннадцать, больше нет. Можно добавить еще одно шоколадное?

– Да! – ответила я, вероятно, с чрезмерной готовностью.

Мне показалось, что, наклоняясь, Генри улыбнулся. Он переложил одинокое шоколадное печенье в коробку, закрыл крышку, придвинул по прилавку ко мне, пробил чек, а когда давал сдачу, я заметила, что он держит купюры за самые края и кладет монеты мне в ладонь так, будто хочет избежать случайного прикосновения.

– Ладно, – сказала я, поняв, что не остается ничего другого, как только забрать коробку и уйти, – спасибо.

– На здоровье, – пожелал он. Тут его взгляд остановился на моем плече, и Генри слегка нахмурился. – Что у тебя с рубашкой? – спросил он, и я поняла, что он смотрит на одну из моих новых футболок, которая выглядывала из холщовой сумки.

– Ой… – Я запихнула ее поглубже. – Только что нашла работу. В баре-закусочной на пляже.

– Правда? – удивленно спросил он. На этот раз это был, несомненно, вопрос.

– Да, – сказала я с решимостью отстаивать правильность своего поступка, а про себя подумала: он не знает, что это моя первая работа и на ней мне придется заниматься неквалифицированным трудом. – А что?

Генри набрал воздуха, собираясь ответить, но в это время дверь открылась, и в магазин вошли две женщины примерно маминого возраста, обе одетые во что-то наподобие восточных халатов с поясом и в сандалиях.

– Ничего. – Генри покачал головой, – Неважно.

Женщины встали за мной, разглядывая пирожные в витрине, и я поняла, что пора уходить.

– Пока, – сказала я, забирая зеленую коробку.

– Держись подальше от леса, – ответил он с ироничной улыбкой.

Мы встретились взглядами, и я подумала: это ли не возможность извиниться за то, что я сделала? Вряд ли мы снова станем друзьями, но мы же соседи и мои извинения могли бы разрядить ситуацию, по крайней мере, позволили бы мне снова появляться на пристани.

– Что-нибудь еще? – спросил Генри вполне доброжелательно. Я чувствовала на себе взгляды женщин, ожидавших моего ответа. Но я пять лет назад струсила – от этого-то, кажется, вся каша и заварилась – и по-прежнему оставалась трусихой.

– Нет, – ответила я и отошла, позволив женщинам купить пирожные к кофе. – Больше ничего, – я повернулась и вышла из магазинной прохлады в послеполуденное пекло.

Отец ждал меня, прислонившись к «ленд крузеру». У его ног стоял бумажный пакет с рекламой «Хенсонз Продьюс», а в руке он держал пластиковую коробочку с палочками лакрицы. Такие коробочки лежали в магазине возле кассы, и всякий раз, когда отцу поручали что-то купить – или когда он мог перехватить в «Хенсонз Продьюс» возле кассы кого-то из нас, – он брал лакрицу, и обязательно черную. Уоррен сказал, что красная лакрица вовсе не настоящая, изготавливается не из солодки, и с тех пор черную лакрицу отец полюбил еще сильней.

– Эй, малыш, – улыбаясь, сказал отец, когда я подошла, – что нового? – Он посмотрел на зеленую коробку из булочной, и его улыбка стала еще шире. – Что это?

Я вздохнула и открыла коробку.

– Овсяное печенье, – мрачно сказала я.

– О, – отец заглянул в коробку. – Зачем же овсяное?

– Долгая история, – сказала я, не желая признавать, что купила его, разволновавшись из-за встречи с бывшим другом. – Есть новость: я нашла себе работу. Начинаю завтра в закусочной на пляже.

Отец искренне и радостно улыбнулся.

– Отлично, малыш, – сказал он. – Первая твоя работа. Это важная веха. Помню… – он умолк и закрыл глаза от боли.

– Пап, – испуганно сказала я, подходя ближе. – Папа!

Его лицо снова исказилось, он схватился за спину, сумка упала, лакричные палочки рассыпались по земле.

– Все нормально, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, но я ему не поверила. Он стоял с плотно закрытыми глазами, на лбу выступили капли пота. – Вот только… еще секунду.

– Ладно, – сказала я, сжимая зеленую коробку, и осмотрелась в надежде увидеть кого-нибудь из знакомых, кто мог бы нам как-то помочь или хотя бы сказал мне, что делать. Сердце у меня колотилось. Будь с нами мама, мне бы не пришлось принимать решение самостоятельно.

– У вас все нормально? – Рыжеволосая девушка, которую я видела в окне «Купи слона», с озабоченным видом смотрела на отца. В руке она держала трубку беспроводного телефона. – Может быть, куда-нибудь позвонить?

– Нет, – ответил отец несколько сдавленным голосом, открыл глаза, достал из заднего кармана белый носовой платок и провел им по лбу. Платки у него были всегда под рукой, и, не зная, что подарить ему на День отца, я покупала их. Отец положил платок в карман и попытался улыбнуться рыжеволосой девушке. – Все в порядке.

– Хорошо, – сказала она, кивнула, но не ушла, а осталась стоять на месте, не сводя глаз с отца.

Он повернулся ко мне, и я заметила, что он бледен и тяжело дышит.

– Не хотел пугать тебя, малыш, – сказал он.

Я не без усилия кивнула, не понимая до конца, что случилось и что с этим делать.

– Ты… – начала я, но голос у меня сорвался. – Я хочу сказать…

– Со мной все нормально, – повторил отец. Он нагнулся поднять пакет, и я заметила, что у него трясутся руки.

Отец взял связку ключей и пошел к машине, собираясь сесть за руль. Ключи позвякивали в трясущейся руке. Еще не понимая, что собираюсь делать, я шагнула к нему и протянула руку за ключами. Он посмотрел на меня, и я увидела трогательное выражение покорности на его лице.

Он позволил мне забрать ключи и, не говоря ни слова, обошел машину. Открывая дверь со стороны водителя, я увидела под ногами разбросанные палочки лакрицы. Пластиковый пакет застрял под колесом микроавтобуса, стоявшего через два парковочных места от нас. Я села в машину и потянулась к пассажирской двери, чтобы ее открыть, и тут увидела рыжеволосую девушку, все еще стоявшую в дверях магазина. Она помахала мне рукой, и я кивнула в ответ, стараясь не обращать внимания на ее встревоженный вид.

Отец осторожно сел на пассажирское сидение. Я положила зеленую коробку и сумку на заднее сиденье и отрегулировала положение водительского кресла. Отец был высокий, поэтому, когда я садилась на место водителя после него, у меня ноги не доставали до педалей.

Бо льшую часть дороги до дома мы проехали в молчании. Отец отвернулся и смотрел в окно, и я не могла определить, по-прежнему ли он испытывает боль или приступ прошел, но не знала, как спросить его об этом. После того разговора в столовой в день моего рождения мы очень мало обсуждали его болезнь. Я даже и не пыталась заговаривать с ним на эту тему. Он делал вид, что все нормально, и эта недосказанность между нами не позволяла мне поднимать вопрос о его здоровье.