Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони

со мной расставаться? Он знал меня задолго до того, как женился на графине Солманской. Мы были… достаточно близки. И моя работа его устраивала. Я думаю, что могу утверждать — он верил мне безоговорочно.

— В этом я не сомневаюсь ни секунды. Но разве взаимная неприязнь между его супругой и вами не тяготила его?

— Порой мне казалось, что она его забавляет. «Вы просто-напросто ревнуете, милый мой Джон, — говорил мне иногда сэр Эрик, — но со временем это пройдет…»

— И что, это было правдой?

— То, что я ревновал? Да, сударь. Я всегда считал этот брак большой ошибкой, потому что он внес в душу сэра Эрика смятение. И не только в душу, но и в его дела. Мозг сэра Эрика перестал быть тем совершенным и безупречным механизмом, которым восхищались все, даже его соперники и конкуренты. Подтверждением моих слов может служить то, что он стал куда больше пить.

— Вас это беспокоило?

— Признаюсь, немного беспокоило. Я был глубоко привязан к сэру Эрику, которому многим обязан, и до сих пор испытываю это чувство.

— Это и побудило вас, как только представители Скотленд-Ярда появились на месте убийства, без колебаний обвинить леди Фэррэлс?

— Только отчасти. Были и другие причины. Леди Фэррэлс несколько недель назад уговорила своего мужа взять лакеем одного своего соотечественника…

— Личного лакея?

— Нет, просто лакея. У нас их четверо. Вместе с другими он прислуживал за столом…

— И вам он, разумеется, не понравился! Но прошу вас, продолжайте.

— Поначалу не было никаких причин, чтобы он мог мне не понравиться. Свои обязанности он выполнял тщательно и скромно, держался безупречно и без акцента говорил по-английски. У меня бы и не возникло никаких подозрений, если бы случай не поставил меня лицом к лицу с досадной реальностью. В тот вечер сэр Эрик обедал у лорд-мэра, а я отправился в театр. Леди Фэррэлс оставалась дома одна… по крайней мере я так считал. Я вернулся довольно поздно и старался передвигаться по дому как можно бесшумнее, как вдруг увидел этого самого Станислава…

— Минуточку! Как его звали на самом деле?

— Он нанялся в дом под именем Станислава Разоцкого, но, впоследствии я узнал, что это не настоящее его имя. Его зовут…

— Ладислав Возински, — сообщил прокурор, посмотрев в свои записи. — Продолжайте, пожалуйста.

— Пусть зовется как хочет, это не имеет значения. Значение имеет то, что я увидел, как он выходил из спальни леди Фэррэлс в сопровождении самой леди Фэррэлс. Она была в совершенно неподобающем виде, особенно неподобающем в присутствии лакея.

— Но разве вы не знаете, что для знатных дам лакей не мужчина? — заметил сэр Джон с полуулыбкой.

— Поцелуй, которым они обменялись, доказывал, что этого лакея считали мужчиной. И не только он…

Шум, поднявшийся при этих словах в зале, помешал свидетелю говорить и вынудил судью постучать по столу, призывая публику к порядку.

— Мы не в театре! — произнес он. — Прошу соблюдать тишину в зале. Извольте продолжать, мистер Сэттон. Что еще вы хотите нам сообщить?

— Я хочу сообщить следующее, милорд. За четыре дня до смерти сэра Эрика я слышал, как леди Фэррэлс говорила этому человеку: «Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, мне нужно стать свободной. Помоги мне сначала ты…»

— Да, удивительные слова, — сказал сэр Джон, — но еще более удивительно, что сказаны они были по-английски.

Наверное, родной язык был для леди Фэррэлс все-таки ближе.

— Вполне возможно. Признаюсь, что я и сам был немало удивлен, однако все именно так и было. С этой минуты я понял, что сэру Эрику грозит опасность, но, зная, какую безмерную любовь он питает к этой женщине, я не стал ему ни о чем говорить. Я надеялся, что случай откроет ему глаза и без моих. слов. И когда в тот злосчастный вечер я увидел, как он упал, я не сомневался ни секунды — любовники убили его на моих глазах.

— Почему вы так решили? Потому что видели, как леди Фэррэлс дала своему мужу лекарство?

— Разумеется.

— Но разве не было это по меньшей мере неумно? Ведь достаточно было проверить пакетик…

— Его не нашли. Чья-то предусмотрительная рука бросила его в горящий камин. Я не сомневаюсь, что это была рука лакея-поляка, который к тому же скрылся, не дожидаясь приезда полиции.

— Все это так. Однако если у нас есть сомнение относительно содержимого пакетика с лекарством, то в том, что лед, который стоял в холодильном шкафу сэра Эрика в его кабинете, был отравлен, никакого сомнения нет. Этот шкаф был своеобразной фантазией сэра. Эрика, он хранил ключ от него при себе, с тем чтобы никто не имел доступа ко льду, который должен был готовиться из исключительно чистой воды.

— Да, я знаю. Я присутствовал при обнаружении этой улики. И думаю, что кто-то вполне мог раздобыть ключ и сделать с него слепок.

— Кто-то? Кто же именно? Кого вы подозреваете? Леди Фэррэлс?

— Ее или ее сообщника. Потому что если она и не совершила преступления собственноручно, то она им руководила.

Она — убийца! В этом я убежден!

— Наша задача в том и состоит, чтобы установить это, и поэтому я бы хотел, чтобы суд выслушал…

Сэр Десмонд вскочил со своего места.

— Минуточку, сэр Джон! Если вы закончили допрос .этого свидетеля, то он переходит ко мне. Я полагаю, что вы не отказываете мне в праве перекрестного допроса?

— Разумеется, нет, но…

Судья тут же вступился:

— Никаких «но», сэр Джон! Не можете же вы посягать на правила и традиции английского суда! Свидетель в вашем распоряжении, сэр Десмонд!

— Благодарю вас, милорд! Господин Сэттон, вы только что признали, что испытывали ревность. Ревновали ли вы к тому влиянию, которое леди Фэррэлс имела на своего супруга, или ваша ревность была вызвана более волнующим чувством?

— Если кого-то ненавидишь, трудно отделить, что волнует тебя, а что нет…

— Не будем придираться к словам. Я хочу сказать следующее: леди Фэррэлс очень молода. Если не ошибаюсь, она на три года моложе вас. К тому же она, бесспорно, красива — даже здесь, в зале суда, красота ее очевидна для всех. Вы уверены, что не были влюблены в нее? Потому что в этом случае ваша ревность приобретает совершенно иной характер.

— Нет, я никогда не любил ее, хотя охотно признаю, что она вызывала у меня желание…

— До такой степени, что вы вели себя с ней так же, как солдафон ведет себя с уличной девкой, затаскивая в темный угол и пытаясь изнасиловать?..

— Ваше утверждение не выдерживает ни малейшей критики, сударь!