Летний сад - Полина Саймонс

– Надо бежать, – сказал он, помогая ей сесть. – Пора Энта забирать.

Она упала в его объятия.

– Мамуля, твоего сына нужно привезти с тренировки.

– Боже… Не могу ждать, Шура… – пробормотала она, осыпая его голодными поцелуями. – Не могу ждать ни секунды…

Но ей пришлось ждать несколько часов, а потом Александр любил ее так, словно была не среда и им не нужно было подниматься в пять утра. Полностью отдавшись страсти, он любил ее так основательно и неустанно, а под конец и так отчаянно, что потом не осталось ни единого местечка на теле Татьяны, которое он не целовал бы, не гладил, не впитывал, не сдерживаясь. Он пожирал ее. Он любил ее, пока она не потеряла силы. До тех пор, пока из ее горла не перестали вырываться едва слышные: «Ох, Шура…» – пока у нее не осталось дыхания даже на то, чтобы просить о милосердии. Она не могла шевельнуться, когда он закончил. Он входил в нее, стоя на коленях на кровати, держа ее на весу, сжимая ее ягодицы. Она прижималась к нему, обвивалась вокруг него, когда их губы впивались друг в друга. Он закончил с такой яростной силой, что чуть не уронил Татьяну.

На следующее утро, в половине шестого, Татьяна приготовила картофельные оладьи с беконом.

– Значит, я именно это должен делать, чтобы заслужить картофельные оладьи? – спросил Александр с набитым ртом.

Татьяна была так смущена, что не могла поднять на него взгляд. У нее дрожали пальцы, когда она прикасалась к нему, ее алые губы тоже дрожали, когда она подняла голову, чтобы попрощаться с ним.

– Шура, милый, что это на тебя нашло? – пробормотала она, краснея и отводя взгляд. – Прямо как в юности.

– Ты на меня нашла. Напала, как ручная граната.

Но это не продолжилось. Та ночь стала лишь мгновением. Татьяна вечером не поспешила домой, не стала как-то особенно хлопотать вокруг мужа; она просто вела себя как всегда и не делала ничего такого, что стерло бы из мыслей Александра образ жены, беспечно сидящей напротив шутника-доктора.

Смех Татьяны был для него то же самое, что обнажение.

Александр делал то, что делал обычно, когда случалось что-то слишком тяжелое для него: от усилий освободиться он замыкался. Он стал угрюмым, унылым. Покрикивал на Татьяну из-за разных мелочей, не в силах накричать из-за серьезного. Он постоянно выражал раздражение из-за того, что она поздно приходит, что она устала, рассеянна, что засыпает перед телевизором или забывает что-то купить. Он молча делал то, что должен был делать. Надевал костюм и шел на встречи с мужьями и женами, платил рабочим… Он брался за тяжелую работу и не боялся пачкать руки. Играл в покер с Джонни, встречался с Шенноном, играл с Энтони в баскетбол, плавал. Возвращался домой и разогревал то, что Татьяна для него приготовила, когда ее не было; садился с ней за стол и ел горячее, когда она была дома, а когда нуждался в ней, брал то, что ему было нужно.

Александру хотелось спросить о докторе, но он не мог. Мужчина, сражавшийся на войне, оказался недостаточно силен, чтобы спросить жену, не возникало ли в ее сердце мимолетного влечения к кому-нибудь другому.

Пресвятая Богородица, услышь мою молитву

День благодарения пятьдесят седьмого года пришел и ушел тихо. Викки и Рихтер разошлись. Теперь он был несчастен, а она уехала в Италию со своим новым другом, тоже итальянцем. Викки говорила, что может приехать на Рождество, и в ее непостижимом мире Том Рихтер вполне мог приехать вместе с ней. «Он ведь все еще мой муж, – негодующе заявила она Татьяне. – Что тебя удивляет?»

Тетя Эстер плохо себя чувствовала. Но хотела приехать на Рождество вместе с Розой. Теперь, когда войны не было, обязанности Александра в Юме сократились до коротеньких эпизодических обработок информации. В прошлом году, в период Венгерского восстания, он работал там много, но в этом ему пришлось потрудиться в июле, когда возникла большая необходимость в переводе. Александр всегда старался, чтобы все сделать до ноября, потому что времени между Днем благодарения и Рождеством всегда не хватало для того, что требовалось Татьяне.

Ночь пятницы после Дня благодарения Татьяна работала, и Энтони с Александром остались одни. Они ели пиццу и пили колу, пошли посмотреть «Вокруг света за восемьдесят дней» и уже возвращались домой в грузовике Александра. Был одиннадцатый час.

Хотя Энтони, возможно, хотелось походить на мать – и это было, безусловно, замечательно, – он часто бывал молчалив и замкнут с отцом. Этим вечером они почти не разговаривали: один думал об одном, второй – о другом.

Татьяна всегда старалась подбодрить мальчика, вывести его из задумчивости, вот и Александр попытался:

– О чем думаешь, приятель?

Энтони пожал плечами:

– Я просто гадал… У тебя ведь была мать?

– Ты об этом размышляешь? О моей матери? Не о девочках твоего возраста?

– Я не об этом с тобой говорю, па.

Александр с улыбкой сказал:

– Конечно, у меня была мать. Ты это знаешь. Ты видел ее фотографии у тети Эстер.

– А ты ее помнишь?

– Помню.

– Мамуля говорит, ты не любишь о ней говорить.

– Это верно.

Александр совершенно не желал говорить о своей матери; Деннис Берк из Министерства иностранных дел все еще сидел занозой в его сердце, напоминая о том, чего он не мог изменить.

– Но ведь и мама не говорит о своей семье, так?

– Ты шутишь? Да она не умолкает! Только и говорит что о Луге! Я ее истории уже так много раз слышал, что они почти превратились в мое собственное детство!

Александр согласно кивнул:

– Да, маме нравится говорить о Луге.

Энтони смотрел вперед, на дорогу.

– Она и о Ленинграде мне рассказывала.

– Вот как?

В кабине грузовика стало тихо.

– Я не сказал, что она легко об этом говорила. Я сказал, что рассказывала. – Энтони сжал пальцы. – Она и о тебе говорила, и о ее брате.

– Да? – Александр едва не остановил грузовик.

– Я не сказал, что ей это было легко.

Они замолчали. Александр ощутил боль в груди.

– Я тоже расскажу, – произнес наконец Александр. – Что ты хочешь знать?

Энтони посмотрел на отца:

– Твоя мама была хорошенькой?

– Думаю, да. Она была итальянкой. Темные вьющиеся волосы, высокая.

– А твой отец?

– Он не был красавцем, – сухо ответил Александр. – Он был из тех, кто приплыл на «Мэйфлауэре». В Новую Англию.

– Ты его любил?

– Энтони, он был моим отцом! – Александр крепче сжал руль, посмотрел на сына, хмурясь. – Конечно любил.

– Нет-нет, па… Я… я имел