Дикорожденный - Перри Торани

плечо своим фирменным тоном Редкостного Мудака. — Бери свои вещи, вруукар. Ты заставишь её принять человека.

Запах малины захлестнул её, когда Айрик поднял её повыше на руках, бормоча приказы ей на ухо.

— Ты обещала мне всю свою жизнь — так отдай её мне.

— Не оставляй меня, пожалуйста.

Он прижал её ближе, его резкое, тёплое дыхание наполнило её ухо.

— Если ты это сделаешь, демонические глаза, я последую за тобой и в смерть. Я найду тебя. Я заполучу тебя в каждом из миров.

С приливом сил, шокировавшим её саму, Нора схватила его за волосы, притягивая его голову вниз.

— Не очень-то… подобает принцу.

Должно быть, ей удалось хмуро взглянуть на него, потому что Айрик отстранился, словно потрясённый её гневом.

Но затем, видимо, он пришёл к какому-то внутреннему решению, и его лицо стало суровым.

— В каждом из миров — именно это я и сказал — в каждом из миров я буду любить тебя.

Он приглушил свет в отсеке с лечебными капсулами, когда внёс её туда, затем распахнул ту самую капсулу, в которую они раньше положили Лаки. Он уложил её внутрь — ложе было губчатым и податливым, — а затем повернул её лицо к себе.

— Останься со мной здесь. Позволь мне любить тебя здесь. — Он больше не приказывал, а умолял.

Да, я хочу этого.

Вошёл Ивер, пригнувшись, чтобы миновать дверной проём. Он встал посреди комнаты, нерешительно застыв позади Айрика.

— Ты умеешь говорить с машинами на языке цифр, — сказал Айрик, обращаясь к Иверу, но не сводя глаз с Норы.

Ивер напрягся; его кулак сжался на металлическом ободе, который когда-то был его ошейником.

— Да.

Айрик тихо выдохнул, с облегчением прикрыв глаза.

— Мой отец… он говорил на языке цифр. Он мог починить что угодно, заставить вещи работать так, как они не должны были. — Он повернулся к Иверу. — Почини эту камеру. Заставь её принять её.

Ивер помедлил, затем посмотрел на Нору, сдвинув брови.

— Камера воспримет её как дикую, точно так же, как тебя. Она не исцелит её.

— Мне и не нужно, чтобы она её исцеляла — просто сохранила в безопасности, чтобы я мог направить дрозекар… — Его хватка на ней стала крепче. — Куда-нибудь.

— Куда ты её повезёшь? У тебя будет от силы час…

— Я знаю! — взорвался Айрик, сжав её так крепко, что из неё выбило те крохи воздуха, которые она смогла вдохнуть. Он сделал глубокий вдох, затем ослабил хватку. — Но это остановит её боль. Погрузит её в сон. Замедлит всё, чтобы я мог… всё исправить.

Ивер сунул сломанный ошейник, который держал в руке, в карман. Из другого кармана он вытащил футляр, которым пользовался, когда копался в системах корабля. Он вопросительно посмотрел на Нору.

Она недолюбливала его, но Айрик, похоже, считал, что он может помочь.

— Всё окей, — сказала она, изо всех сил стараясь кивнуть.

Он вздохнул, затем зашёл за них и за капсулу, где она больше не могла его видеть.

— Ладно, — произнёс он. Она услышала щелчок — должно быть, он открыл свой крошечный компьютер. — При условии, что вы не станете винить меня в любых побочных эффектах.

Чёрная ткань рубашки Айрика свисала лохмотьями на его груди. Она схватила оторванный лоскут и попыталась притянуть его к себе. Это не сработало, но он перехватил её руку и склонился над ней, опираясь на руки.

— Помоги мне прикоснуться к тебе, — попросила она.

Он поднял её руку к своей щеке.

— Сколько захочешь.

— Твои волосы.

— Вот так? — Он раздвинул её пальцы своими, а затем провёл ими по своим волосам.

Она кивнула, запоминая это ощущение. Нити снега, которые, как она надеялась, заполнят её последние мысли.

— Я хочу, чтобы ты уснула, черанна. И пусть тебе снятся хорошие сны.

Лязгнул металл — Ивер выронил инструмент. Он произнёс слово черанна, словно изучая его впервые, хотя у него и было смутное воспоминание о нём. Спустя мгновение она услышала его кряхтение, когда он поднялся, очевидно, довольный тем, какую систему он только что взломал, а затем он покинул отсек.

Айрик даже не дрогнул; он пропускал сквозь пальцы то, что, как она теперь знала, было обрубленными остатками её волос.

Ну и что? За ними всё равно было так тяжело ухаживать.

Её свободная рука слабо пошевелилась, потянувшись к чему-то, что всегда было рядом с ней. Обвивалось вокруг запястья. Тёплое. Мягкое. Мурлычущее.

За глазом пульсировала боль — почему она не могла вспомнить, что это было?

Ну ладно, мысль ещё вернётся.

— Черанна, — произнесла она, желая почувствовать это слово на языке — что-то хорошее. — Расскажи мне… что оно означает.

Айрик покачал головой, его клыки блеснули в тусклом свете. И как она вообще могла их бояться? Он был прекрасен.

— Когда проснёшься — я расскажу тебе.

— Нет… сейчас.

— Когда ты снова проснёшься, — настоял он, более настойчиво качая головой.

Сделав всё возможное, чтобы насмешливо фыркнуть с теми крохами контроля, что у неё ещё оставались, Нора потянула его за волосы. Вместо этого её пальцы безвольно обмякли, словно это крошечное напряжение оказалось для них непосильным. Её рука просто соскользнула по его шелковистым прядям, и впервые в её груди вспыхнула боль. Она хотела касаться его ещё больше.

Айрик поймал её руку, прижав её к своим губам, и часть страха отступила. Он мог слышать её мысли, она это знала.

— Не… расскажешь?

Блестящие слёзы катились по его щекам. Он вытянул простыню из-под капсулы и плотно укутал её тело, словно в кокон.

Затем он опустил голову ей на грудь, прижавшись ухом к её сердцу. Его дыхание дрожало, вырываясь неровными рывками.

— Когда мы рождаемся… когда виды ти'роси, такие как я, появляются на свет, мы плохо видим. В наших глазах нет света. Он приходит медленно — это болезненный процесс. Как когда режутся зубы. Знаешь? У людей так же, когда режется зуб?

Она отпустила его руку, протиснув палец ему между губ — изнурительное усилие, — пока кончик его клыка не уколол её. В другой вселенной, были бы у их детей такие же очаровательные маленькие клыки?

— Да… зубы — это больно. У нас есть… фея. — Она попыталась сделать глубокий вдох, готовясь рассказать ему о Зубной Фее — о чём-то, что она так и не успела рассказать Тео, — но густой комок застрял у неё в горле, задушив сказку прежде, чем она смогла произнести её вслух.

Сначала поцеловав кончик её пальца, он продолжил:

— В один прекрасный день, после многих месяцев боли, ребёнок — вечно уставший, потому что боль