Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони

залу, взгляд его не отрывался от Лизы, которая сидела за столиком, отделенным от столика Морозини цветущим кустом.

— Парижанка, с которой я еще не знаком? — прошептал Наполеон-Вокбрен с улыбкой гурмана. — Она очаровательна, и ты должен меня представить.

— Во-первых, она швейцарка, а во-вторых, ты ее знаешь.

— Я? Что-то не припоминаю.

— Я имею в виду, что ты раньше знал ее, и неплохо, — пробурчал Морозини. — Только ее звали Мина ван Зельден, и она работала у меня секретаршей…

— Что? Что ты сказал?!

— Ты прекрасно все расслышал. Да, да! Это та самая Мина, которая теперь одета либо от Мадлен Вионе, либо от Жана Пату, позволяет сейчас себя поцеловать этому блондинистому медведю. Нужно сказать, что настоящее ее имя Лиза Кледерман и она дочь…

— Банкира-коллекционера?

— Ты все понял правильно. А теперь, если хочешь, чтобы я рассказал тебе эту историю, давай сначала чего-нибудь выпьем. Мне это просто необходимо.

Пока Альдо рассказывал своему приятелю, что произошло за последние двое суток, зал наполнился народом. Зал шумно приветствовал Раймона Пуанкаре, который сидел за столиком с двумя государственными секретарями. Прибыли и Другие знаменитости — певица Марта Шеналь и поэтесса Анна де Ноай, окруженные свитой поклонников. Были здесь посетители не отличались особой известностью, но на всех лицах было разлито благостное выражение, присущее людям, предвкушающим отменную трапезу. Шум разговоров очень скоро заполнил зал, и Альдо уже не мог расслышать, что говорила Мина своему кузену.

Впрочем, сидели они недолго и ушли первыми. Альбер простился с ними, а Альдо проводил глазами. Помимо его воли сердце князя сжалось, когда вертящаяся стеклянная дверь увлекла за собой прелестную девушку в зеленом бархате, которую, возможно, он больше никогда не увидит. Почти ничего не съев, Альдо положил нож и вилку на тарелку и закурил сигару, все продолжая смотреть на дверь, в которую больше никто не входил и не выходил. Вокбрен к этому времени справился со своей куропаткой и цветной капустой.

— Ты по-прежнему влюблен в свою польку? — спросил он.

— Думаю… да, — ответил Морозини рассеянно.

Антиквар сделал знак официанту, чтобы им наполнили бокалы.

— В общем, это твое дело, — заключил Вокбрен и заговорил совсем о другом.

Поздним вечером того же дня Альдо с перрона седьмого пути садился в «Восточный экспресс», который должен был доставить его домой, в Венецию. Князем овладела какая-то грусть, причину которой он и сам не мог объяснить, пока не поймал себя на мысли, что ему никак не удается перестать думать о той, которая никогда больше не превратится в Мину.

На протяжении всего пути князя не покидало крайне неприятное ощущение: ему казалось, будто у него украли что-то очень ценное…

Часть вторая. КРОВЬ «РОЗЫ». Осень 1922-го

Глава 8. ПРИЗЫВ НА ПОМОЩЬ

Альдо и его кузина Адриана заканчивали завтрак в лаковой гостиной, благоухавшей ароматами кофе, который так дивно умела сварить только Чечина. Завтрак, как всегда, удался на славу: Чечина, кухарка, с незапамятных лет служившая в доме Морозини, была так счастлива, что наконец вернулся ее хозяин, «ее мальчик», как она его называла, что дала полную волю своей фантазии и вдохновению, и потому все блюда оказались верхом истинного совершенства. И все-таки Морозини вопреки обыкновению не получил удовольствия даже от этого прекрасного стола. Перемешивая густой напиток в крошечной чашечке французского фарфора, он не сводил с кузины глаз, ставших от гнева из серо-голубых зелеными: первый раз в жизни Адриана отказывалась выполнить его просьбу.

Накануне он ездил в больницу Сан-Дзаниполо, надеясь забрать оттуда Ги Бюто, ведь со дня операции прошло уже десять дней. Но врач пожелал задержать больного еще на двое суток для дополнительного обследования и объяснил, что послеоперационное лечение будет успешным лишь в том случае, если больной поведет себя разумно и отдохнет не меньше трех недель, прежде чем включится в нормальный рабочий ритм.

Это было очень некстати. Морозини вынужден будет закрыть магазин, чтобы уехать на две большие распродажи, одна из них готовилась в Милане, а другая буквально через несколько дней — во Флоренции. Конечно же, Альдо постарался скрыть свою озабоченность от друга. Но Ги и без того был достаточно удручен: его потрясло превращение Мины в светскую барышню, а кроме того, он знал по опыту, какой напряженной работы требует один из самых известных в Европе антикварных магазинов.

— Как вы один со всем справитесь, Альдо? Я надолго выбываю из строя, а к нам вдобавок вот-вот нагрянет синьор Монтальдо из Карфагена за монгольским ожерельем, которое мы приобрели три месяца назад…

— Не беспокойтесь! Я попрошу мою кузину Адриану. Ей не привыкать следить за магазином, и она великолепно справится с синьором Монтальдо. Она его очарует и, может быть, даже сумеет продать ему еще что-нибудь.

Но вот они с Адрианой сели завтракать, и от оптимизма князя не осталось и следа. Только Альдо начал говорить, как она его перебила:

— Мне очень жаль, дорогой кузен, но послезавтра я уезжаю в Рим!

— В Рим? Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься войти в свиту обожателей синьора Муссолини?

В последние дни 1922 года в Италии происходили мощные политические и социальные катаклизмы, вызванные анархией, которая царила в стране еще с войны и с которой король Виктор Эммануил так и не сумел справиться. Ветераны, доведенные до отчаяния нищетой и растущей безработицей, мелкие буржуа, разоренные инфляцией, рабочие, все громче заявлявшие о своем недовольстве, — все это способствовало тому, что на горизонте замаячило красное знамя большевизма. И когда на этом фоне появился человек, олицетворявший идею силы и национальной сплоченности, он был радостно встречен обществом. Итак, 23 марта 1919 года Бенито Муссолини, выходец из Романьи, из крестьянской семьи, прошедший войну, работавший учителем, потом журналистом, сформировал в Милане первые боевые отряды — фашии , куда вошли ветераны, движимые не совсем последовательным стремлением слить воедино грубый откровенный национализм и не имеющий четких очертаний республиканский социализм. Одетым в черные гимнастерки и пилотки фашистам, все чаще прибегающим к жестокости, толпа тем не менее рукоплескала — так истосковались все по давно утраченному порядку, так воодушевляла всех пламенная надежда увидеть Италию, так давно пребывавшую в упадке, вновь обретающую былое могущество и величие Древнего Рима.

На съезде в Неаполе тот, кто велел называть себя «дуче», вошел в такую силу, что решился распустить парламент и взять бразды правления в свои руки. Затем, 27 — 29 октября 1922 года, он организовал поход на Рим. Быть может, королю и удалось бы сдержать