Фейридейл - Вероника Ланцет

если некоторые вещи были известны только мне и Амону?

Боже, не стоило прогонять Амона.

Он бы непременно справился с этим.

И в последней отчаянной попытке спасти то, что осталось от нашей семьи, я шепчу его имя, зная, что он придет ко мне.

– Амон. Приди.

Я знаю, что он появится через несколько секунд. А пока мне нужно отвлечь Авеля.

– Отпусти Авраама, – снова прошу я и медленно делаю шаг вперед, не сводя с него взгляда.

– Отпущу. Но за определенную плату, – внезапно говорит Авель.

– Плату? Проси все что угодно, – с готовностью соглашаюсь я.

Я встречаюсь с глазами Авраама и замечаю в них боль и замешательство. Мой Авраам всегда был добрым юношей, и поведение родного брата разбивает ему сердце.

И я сделаю все возможное, чтобы продержаться до появления Амона.

– Твое ожерелье. Я хочу твое ожерелье, – требует Авель с усмешкой. – Знаю, чтобы оно работало, ты должна отдать его добровольно, так что даже не пытайся меня обмануть. Подари мне ожерелье, и я сохраню ему жизнь.

Мои глаза расширяются от столь возмутительной просьбы. Как он вообще узнал об ожерелье?

– Он же твой брат, Авель! – восклицаю я, не в силах поверить в то, что он готов убить родного брата, родную кровь.

– У меня нет семьи, Элизабет. Ты отняла ее у меня. Теперь у меня ничего нет!

Авель надавливает лезвием на шею Авраама, так что выступает капля крови. Но и этого хватает, чтобы я начала по-настоящему паниковать.

Амон, Амон, где же ты? Пожалуйста, приди!

Секунды мучительно медленно утекают одна за другой, но моего мужа все нет и нет, а Авраам по-прежнему находится в опасности. И я знаю, что Авель не шутит. В его глазах горит безумие, убежденность в собственной правоте, которыми он оправдывает любое свое действие.

И я почему-то уверена, что он готов причинить вред брату, лишь бы получить желаемое.

– Ладно. Я отдам его. Но ты обещаешь отпустить его?

– Справедливый обмен, как я и сказал.

Мне некогда думать о последствиях утраты ожерелья – источника всех моих сил. Авраам гораздо важнее этого. Только его безопасность имеет значение.

Подняв руки к шее, я расстегиваю ожерелье и снимаю его.

Когда лишаюсь неотъемлемой частички себя, у меня тут же начинает кружиться голова, а моя душа плачет, словно разорванная на куски.

– Вот, – говорю я, протягивая ему ожерелье. – Я добровольно отдаю его. А теперь, пожалуйста, отпусти Авраама.

– Сделка есть сделка, – кивает Авель сам себе, после чего с силой толкает Авраама и вырывает ожерелье из моих рук.

Я сразу бросаюсь к Аврааму, но не успеваю сделать и шага, как по церкви разносится сдавленный крик.

– Нет! – Я мотаю головой, глядя, как алая жидкость заливает пол.

Стоя на коленях, Авраам все еще смотрит на меня, а из раны у него на шее хлещет кровь. Авель же размахивает багровым ножом, невероятно довольный собой.

– Нет, нет, нет! – кричу я, и внутри меня разрастается ужас, какого я не знала никогда прежде.

В панике бросаюсь к Аврааму и зажимаю ладонями рану, чтобы остановить кровь.

Где же ты, Амон? Наш сын умирает! Он…

– Ма… – Авраам пытается заговорить, и я понимаю, что он хочет сказать, но так и не слышу слово целиком.

Авраам бессильно падает прямо мне в руки.

Его дыхание прервалось. Его пульс остановился.

Он… мертв.

Дикий вопль срывается с моих губ, когда я прижимаю его к своей груди, изо всех сил желая спасти сына, вернуть ему жизненную силу.

Но я не могу.

Мои силы забрали.

А способности запечатаны.

Я абсолютно бесполезна и могу лишь смотреть в безжизненное лицо своего сына. Его глаза все еще широко распахнуты, а рот приоткрыт, чтобы произнести слово, которое уже никогда не сорвется с его губ, – слово, которое я больше никогда не услышу.

За всю свою жизнь я ни разу не чувствовала себя настолько беспомощной. Какой смысл обладать безграничным могуществом, если в самый важный момент не можешь им воспользоваться?

– Авраам, пожалуйста, не умирай, – шепчу я, и мой голос срывается, пока я пытаюсь силой своей воли вернуть его к жизни. – Пожалуйста, мой мальчик. Не умирай у меня на руках. Прошу, – умоляю я, но никто не слышит моих молитв.

Нет ни Бога. Ни божеств. Ни других высших сил. Не осталось ничего, кроме ноющей пустоты, разрастающейся в моем сердце.

Даже если Амон сейчас появится, то уже ничего не сможет сделать. Даже у него нет такой силы.

Авраам мертв. Он… правда мертв.

– Что ты натворил, Авель? – страдальческим тоном шепчу я. – Что… Как…

Я и представить не могла, что сердце способно вынести столько боли, но сейчас, баюкая на груди мертвого ребенка, я хочу лишь выть от горя.

– Как ты мог…

Слезы застилают глаза, но я лишь крепче прижимаю Авраама к себе.

Он не может быть мертв.

Нет, мой сын не может умереть.

Я твержу себе это словно заклинание, надеясь, что смогу воплотить желаемое в реальность.

– Я просто исправляю твои ошибки, мама. – Авель смеется, глядя на лежащего на полу мертвого брата. Затем прикладывает ожерелье к шее и делает глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на меня. – И прокладываю путь к новому будущему. В котором ковен призна€ет меня и мои новые способности. Преклонится передо мной, – продолжает он, и я наконец понимаю, в чем заключается его план.

Я в смятении качаю головой, больше не узнавая его.

– Да кто ты такой, Авель? – шепчу я.

– О, рад, что ты спросила, Элизабет. – Он торжествующе улыбается. Подойдя почти вплотную, Авель наклоняется ко мне, и я слышу мертвенный шепот у уха: – Я – последнее, что ты увидишь.

Как только он отступает, я с трудом втягиваю в легкие воздух.

Взгляд невольно опускается вниз, прямо туда, где из груди торчит нож. Как ни иронично, по сравнению с прошлым ударом этот вызывает лишь легкую боль.

Но в отличие от той раны, эта не заживает.

Она не затягивается и продолжает кровоточить, медленно унося с собой мои жизненные силы. Я даже не уверена, осознавала ли происходящее и насколько связно могла мыслить.

Понимаю только, что падаю на пол, а Авраам лежит рядом со мной. Конечности становятся вялыми и непослушными, а сознание медленно покидает меня.

Последнее, что я вижу, – это Авель. Он гордо баюкает ожерелье в ладони, а его злобная улыбка навеки отпечатается на сетчатке моих глаз.

Но последним я слышу…

Рев, который разносится по небу, эхом отдаваясь в каждом здании, в каждом уголке.

Боевой клич, не похожий ни на один другой,