Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

исказилось от напряжения, будто она пыталась решить сложнейшую задачу.

— Но она злая, мама. Она смотрит на меня так, будто я буду ей мешать. И на тебя она смотрит так злобно...

— Ей нужно привыкнуть… Нам всем нужно привыкнуть друг к другу.

Амина замолчала на минуту, задумалась.

— Мама... а у моего мужа тоже будет две жены? — спросила она вдруг.

— Если он захочет, и, если он будет достойным человеком... — начала я, но она меня резко перебила.

— Тогда я вообще никогда не выйду замуж!

Я смотрела на свою дочь и видела в ней себя — ту, какой я была до того, как этот мужчина выпил из меня всю волю. И вместе с болью пришло леденящее осознание: какой пример я ей подаю?

Чему я научу своих дочерей? Что быть женщиной — значит терпеть унижения с улыбкой на лице? Что наше достоинство — это разменная монета для комфорта мужа? Что мы — тени, чья единственная задача — не отсвечивать, пока «король» выбирает себе новую фаворитку?

В ту ночь, когда Амина уснула, я долго смотрела в окно на огни города. Я больше не думала о том, как договориться с Исламом или как поладить с Хадижей. Я думала о том, что через пятнадцать лет на моем месте может оказаться Амина. И эта мысль по-настоящему меня ужасала.

Глава 15

На следующее утро я не принесла ей завтрак в постель. Я накрыла стол в большой столовой, как и полагалось по правилам, которые Ислам так любил. Когда Хадижа спустилась, заспанная и разъяренная, она обнаружила меня во главе стола.

— Почему ты не принесла поднос наверх?! — выкрикнула она, даже не удосужившись поздороваться. Её голос эхом разнесся по холлу, где в этот момент находились охранники и помощники Ислама.

Я подняла на неё взгляд, сохраняя на лице маску ледяного спокойствия.

— Хадижа, в этом доме завтракают только в столовой. Ты ведь хочешь научиться быть достойной женой, разве нет? Присаживайся рядом.

— Я уже достойная жена! — заявила она и горделиво вскинула подбородок. Однако, всё-таки послушалась меня и села за стол — видимо, тоже чувствовала всё нарастающее недовольство Ислама.

Весь завтрак я вела себя как идеальная «старшая сестра»: я поправляла её, если она слишком громко звенела посудой или приборами, сделала ей серьёзное внушение по поводу слишком открытого выреза халата, и всё это — нежным, почти елейным голосом.

— Ты слишком много на себя берешь, — прошипела она, теряя терпение из-за моих замечаний.

— Я забочусь о тебе, — я покачала головой. — Кажется, ты до сих пор так и не поняла, в какой дом попала. Здесь уважают и чтут традиции, здесь есть свои правила и я, как старшая жена, обязана их тебе привить…

— Плевала я на ваши дурацкие правила! — Хадижа вышла из себя. — И традиции! Я буду делать только то, что хочу! И первое, чего я хочу, это чтобы выгнали тебя вон!

Высказав мне всё это, она демонстративно схватила тарелку и ударила ею об стол. Осколки полетели в разные стороны — я едва успела прикрыть лицо.

После чего Хадижа убежала наверх, крикнув охранникам, чтобы ей подготовили машину — ей захотелось шопингом поднять себе настроение, упавшее из-за меня.

Когда вечером Ислам, уставший после тяжелых переговоров, вошел в дом, он обнаружил там настоящий бедлам. Хадижа вылетела к нему в холл, размахивая пакетами из магазинов, требуя немедленно оценить её покупки. В этот момент Ислам пытался поговорить по телефону с кем-то важным.

— Ислам, посмотри! — кричала Хадижа, перекрывая его разговор. — Я купила эти туфли, они такие...

— Замолчи! — рявкнул Ислам, сбрасывая вызов. Его лицо потемнело от гнева. — Ты не видишь, что я занят? Что за базар ты здесь устроила?

Хадижа замерла, её нижняя губа задрожала. Она привыкла, что её беременность — это индульгенция на любое поведение, и не ожидала, что терпение у её супруга закончится так быстро.

— Но я... я просто хотела... — прошептала она, готовая разрыдаться.

— Марш в свою комнату! — крикнул Ислам. — Живо!

Он перевел взгляд на меня. В его глазах я увидела немую просьбу навести порядок, вернуть в дом ту тишину, которую я обеспечивала ему годами. Но я лишь глубоко вздохнула и подошла ближе, склонив перед ним голову.

— Почему ты не присмотрела за ней? — раздражённо спросил он. — Почему не объяснила, как следует вести себя…

— Я стараюсь, Ислам! Но она не слушает меня… Что мне остаётся делать?

В ту ночь из их спальни на весь дом разносились звуки скандала. Хадижа плакала, обвиняя его в черствости, а Ислам, который больше всего на свете ненавидел женские истерики, орал на неё ещё громче, вынуждая её плакать ещё сильней.

Но первое серьезное столкновение произошло, когда к Исламу приехали его старшие родственники — люди старой закалки, для которых женщина в доме — это прежде всего прислуга.

Я взялась за приготовление сложного традиционного блюда, которое так любил дядя Ислама.

— Хадижа, дорогая, — окликнула я её, когда она проносилась мимо, благоухая духами и сверкая новым браслетом. — Ислам просил, чтобы именно ты подала на стол старшим. Просто вынеси поднос и молча склони голову. Это же так просто, верно?

Она фыркнула, но в присутствии Ислама, который как раз зашел в холл, не посмела отказать.

Когда пришло время, я подала ей тяжелый медный поднос. Хадижа, решив блеснуть своим «обаянием», не просто подала еду, а начала кокетливо рассказывать, как тяжело ей далось «стоять целый у плиты».

Я видела, как помрачнел дядя. Видела, как Ислам сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Молодая жена не должна хвастаться своей усталостью перед старшими мужчинами — она служит им молча.

— Ты даже не научила её закрывать рот, Мадина? — бросил мне Ислам позже, когда гости ушли, а Хадижа, не поняв своей ошибки, возмущалась, что «старики даже спасибо не сказали».

Пришлось Исламу объяснять всё ей самому… К концу его монолога Хадижа не выдержала. Она поняла, что её «блестящая жизнь» превращается в череду мелких унижений и скандалов с Исламом. И в её представлении виновата во всём была только я.

Вечером, когда я проходила мимо их спальни, я услышала её истерические крики.

— Она ненавидит меня! — рыдала Хадижа. — Эта твоя Мадина… она ведьма! Она специально всё подстраивает! Она хочет сжить меня со свету, хочет, чтобы я потеряла ребенка! Я боюсь есть то, что она готовит! Я боюсь за нашего сына! Она смотрит на меня так, будто желает мне смерти! Она подставляет меня перед твоими родственниками, шепчет