Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

сделала их своими руками. — Это я? — спросила она, разглядывая лапти. — Ты, — подтвердила я. — Теперь носи. Она покачала головой, но лапти взяла бережно, как драгоценность.Рута и Лиска тоже не остались без дела. Лиска сплела себе маленькие лапоточки, хотя и запуталась в полосах, а я помогла ей распутать. Рута, которой было всего пять, просто сидела рядом и подавала лыко — она была слишком мала для плетения, но очень гордилась, что помогает. К концу второго дня у нас была готова обувь на всех. Шесть пар лаптей — разных размеров, разной кривизны, но все настоящие, крепкие, пахнущие липой и нашими руками. Отец, которому лапти были, в общем-то, без надобности, тоже попросил сплести ему пару — «на память», как он сказал. Я сплела. Вечером мы сидели у очага и примеряли обновки. Тим расхаживал по комнате и громко топал, проверяя, выдержат ли лапти его беготню. Ивен сидел и молча разглядывал свою работу, и по его лицу было видно, что он горд — по-настоящему горд, хотя и не скажет этого вслух. Мора ходила в новых лаптях по кухне и качала головой, всё ещё не веря, что сама сплела их. — Как у людей теперь, — сказала она тихо. — Как у людей, — подтвердила я. А потом я посмотрела на свои ноги — обутые, наконец-то обутые, — и почувствовала, как внутри разливается тепло. Мы сами, своими руками, из того, что дал нам лес, сделали себе обувь. Без денег, без рынка, без чужой помощи. Это было маленькое чудо. И одновременно — не чудо, а результат терпения и работы. — Верба, — позвал Тим, который уже устроился на лежанке, но ещё не снял лапти. — А завтра что будем делать? — Завтра, — сказала я, — будем думать об огороде. Ивен встрепенулся.— Огород? Там же всё заросло. — Значит, будем расчищать, — сказала я. — Но это завтра. А сегодня — спите в новых лаптях. — В лаптях не спят, — засмеялась Мора. — В наших лаптях спят, — возразил Тим и демонстративно натянул одеяло на обутые ноги. Я рассмеялась и задула лучину. Ночью я долго лежала и слушала, как шуршит за стеной наш невидимый квартирант. Сегодня он был особенно активен — возился, попискивал, как будто тоже хотел примерить обновку. — И тебе сплету, — прошептала я. — Маленькие. Будет у тебя своя пара. Шорох на секунду затих, а потом раздался снова — довольный, почти мурлыкающий. Я закрыла глаза и уснула.

Глава6.

Огород снился мне каждую ночь. Не в переносном смысле — в самом прямом. Я видела грядки, ровные, как по линейке. Видела тёмную, влажную, рассыпчатую землю, из которой проклёвываются ростки — зелёные, крепкие, налитые силой. Видела, как они тянутся вверх, как раскрываются листья, как завязываются кочаны и корнеплоды. А просыпалась — и вспоминала, что наяву наш огород выглядит иначе. Заросший, серый, истощённый. Почти мёртвый. На четвёртый день после лаптей я решила: хватит откладывать. Пора. — Ивен, — сказала я за завтраком, отставляя пустую миску, — сегодня идём на огород. Смотреть, что там и как. Ивен кивнул. Он уже привык, что от меня постоянно исходят какие-то идеи, и перестал спорить. Только спросил: — А что там смотреть? Там всё заросло. Крапива да лебеда. — Вот и посмотрим, что именно заросло, — сказала я. — И как с этим быть. После завтрака мы вышли во двор. Огород был за домом — небольшой клочок земли, огороженный покосившимся плетнём из ивовых веток. Калитка держалась на одной петле и открывалась с таким скрипом, что у меня закладывало уши. Я вошла первой. Земля под ногами была жёсткой, как асфальт. Никакой рыхлости, никакой органики — сплошная корка серой глины в мелких трещинах. Я присела на корточки и зачерпнула горсть. Холодная, тяжёлая, пахнет кислым. Ни одного червя. Ни одного признака жизни. Я размяла комок в пальцах — он не рассыпался, а скатался в плотный, липкий шарик. — Ну? — спросил Ивен, останавливаясь рядом. — Плохо, — сказала я честно. — Земля истощена. И кислая. Видишь хвощ? — я показала на жёсткие, узловатые стебли, которые торчали вдоль плетня. — Он только на кислой почве растёт. И мокрица вон, и щавелёк дикий... Всё это признаки. Почва бедная, азота нет, дренажа нет. Вода стоит, воздух к корням не проходит.— И что делать? — Ивен смотрел на меня с любопытством. — Сначала вскопать. Потом подкормить. Зола у нас есть — это хорошо. Зола снижает кислотность и даёт калий. Но одной золы мало. Нужна ещё органика — перегной, прелая листва, навоз. — Навоза нет, — сказал Ивен. — Скотины нет. — Значит, будем таскать листву из леса, — сказала я. — Под старыми деревьями — это почти готовый перегной. Но сначала — копать. Копать было почти нечем. Мотыга у нас одна, старая, с щербатым лезвием и рассохшейся рукояткой. Я покрутила её в руках, проверяя на прочность, — вроде, выдержит. Топор и нож для такой работы не годятся. Лопаты нет. — Мотыгой вскопаем? — спросил Ивен. — Мотыгой, — подтвердила я. — Другого не дано. Я закатала рукава, поплевала на ладони и взялась за работу. Первый же удар мотыгой отозвался в плечах. Земля была твёрдой, как камень, — мотыга не врезалась, а отскакивала, оставляя лишь неглубокие царапины. Я ударила сильнее — лезвие вошло на пару пальцев. Ещё удар. Ещё. Пот заливал глаза, спина ныла, но я продолжала. В голове крутилась мысль: если бы у меня была нормальная лопата, мы бы справились втрое быстрее. Но лопаты не было. Была только мотыга и моё упрямство. Ивен работал рядом. Он раздобыл у соседей вторую мотыгу под честное слово, и дело у него шло быстрее. Он был сильнее меня — молодой, жилистый, привычный к физическому труду. Его мотыга взлетала и опускалась ритмично, без рывков, и комья серой глины ложились ровными рядами. Я смотрела на него и думала: какой же он всё-таки выносливый. В свои семнадцать он тащил на себе хозяйство почти в одиночку, и ни разу я не слышала от него настоящей жалобы. Только ворчание, но это не считается. — Ты только смотри, — сказала я, переводя дыхание и вытирая лоб рукавом, — копай не слишком глубоко. На штык, не больше. Нижний слой — мёртвая