Даже если я упаду - Эбигейл Джонсон

Я просматривала в Сети видеоролики с кастинга фигуристов и ночи напролет продумывала свой мини-спектакль, запись которого смогу отослать, когда мне исполнится семнадцать. Но день рождения пришел и ушел, и я отказалась от своей затеи. Потому что к тому времени, как мне исполнилось семнадцать, все изменилось.

Джейсон покинул нас.

Моя семья разбилась вдребезги.

И мечты больше не вписывались в тот кошмар, в который превратилась наша жизнь.

Я не готова – единственная отговорка, придуманная мною для Мэгги. И готовности во мне все меньше с каждым разом, когда я навещаю брата в тюрьме, когда мама, возвращаясь домой, уходит плакать к себе в комнату, когда папа часами торчит в своей мастерской, не прикасаясь к инструментам, когда Лора молчит целыми днями, пока я не заставлю ее поговорить со мной.

Когда я пытаюсь удержать нас вместе и все больше отрываюсь от своей семьи.

Снаружи грохочет гром, пугая нас обеих. Мэгги выглядывает в окно и хмурится на тучи, застилающие небо.

– Ты серьезно, Техас? Я вроде как снимала ролик на солнце. – Она плюхается на скамейку рядом со мной, в то время как свет в комнате тускнеет. – Думаю, это пройдет раньше, чем поплывет мой грим? Мне же надо отснять этот лук. – Она неверно истолковывает тошнотворное выражение моего лица и вздыхает. – Ладно. Поговорим о твоем кастинге позже. – Она тянется за салфеткой для снятия макияжа и вглядывается в затененное лицо. – Левый глаз все равно уже смазан.

Обычно я завороженно наблюдаю за тем, как она стирает с лица изысканный макияж. Но в этот раз смотрю в окно на унылые серые облака, несущиеся по небу. Вдалеке повисают нити дождя.

Завтра Хит придет к дереву у пруда Хэкмена.

А я не приду.

Я буду с братом.

Одиночный стук в дверь моей комнаты в субботу утром – как сигнал будильника для меня. Глаза мигом распахиваются от тихого звука, тело напрягается, как будто вокруг моей кровати марширует целый духовой оркестр, а не мамины шаги шуршат мимо спальни Лоры, чтобы ее не потревожить. Хотя мама и старается двигаться бесшумно, ступеньки лестницы поскрипывают, когда она на цыпочках, крадучись, спускается на кухню.

На мгновение мне кажется, что я не смогу подняться с постели. Я неплотно задернула шторы на ночь, так что веселое утреннее солнце – яркое и ясное после вчерашнего дождя – светит в окна по обе стороны моей кровати, отражаясь от полок, которые смастерил для меня папа, где пылятся медали и трофеи, когда-то добытые мной на льду. День обещает быть чудесным, а я уже хочу, чтобы он закончился.

Каждую субботу одно и то же – смешанное чувство страха, сковывающее по рукам и ногам, и тоска, сжимающая сердце. Сегодня у меня свидание с братом. Пройдя бесконечные проверки безопасности, обнюханная натасканными на наркотики собаками, бесцеремонно ощупанная охранниками, я сяду напротив него за стол в комнате для свиданий ровно на два часа – два часа из ста шестидесяти восьми, что он проводит в тюрьме каждую неделю. Я притворюсь, будто не замечаю других заключенных с их посетителями и охранников, выкрикивающих предупреждения, если мы слишком близко наклоняемся друг к другу. Мне придется все время улыбаться и убеждать нас обоих в том, что все будет в порядке, что мы и оглянуться не успеем, как пролетят следующие тридцать лет еженедельных визитов, что мое сердце не разорвется на части, когда я увижу, как после свидания охранники уводят моего любимого брата.

В ту субботу утренний подъем оборачивается для меня большей мукой, чем обычно, и я знаю, что это из-за Хита. Мне и без того тяжело видеть брата за решеткой; но сегодняшний визит станет еще более трудным, потому что я принесу с собой нежелательные мысли о Кэлвине и его семье.

Я выскакиваю из-под слишком теплого одеяла и первым делом застилаю постель. Покрывало старое и выцветшее, скроенное из лоскутов старой одежды и одеял. Его сшила моя бабушка, когда мама была маленькой, но маме приходилось отрабатывать его каждый день послушанием и помощью по дому, а иначе ее оставляли мерзнуть по ночам. Я никогда не видела свою бабушку – но из того, что слышала о ней, вынесла не очень приятное впечатление. Лоскутное одеяло обычно держали запертым в сундуке на чердаке, но я взяла его себе спустя несколько месяцев после ареста Джейсона, воображая, будто заслужила то, чего не достать нигде. Каждое утро я складываю его и прячу под кровать на случай, если мама зайдет ко мне в комнату.

Как только кровать застелена и одеяло скрыто из виду, я подхожу к шкафу. Одеваюсь автоматически, отметая сарафаны, из которых не вылезаю летом, и выбирая то, что отвечает тюремному дресс-коду для посетителей: джинсы и футболку с длинным рукавом и высоким воротом. Я вынимаю из ушей крошечные серьги-гвоздики и вместо шлепанцев надеваю кроссовки. Немного времени трачу на макияж и подкручиваю волосы плойкой, укладывая их мягкими волнами. Я даже заново крашу ногти. Моя цель – выглядеть красивой, но не чересчур счастливой. Этот баланс я отточила до совершенства за последний год.

Мама, одетая в том же стиле, ждет меня внизу. Лора все еще в своей комнате, а отца нигде не видно. По субботним утрам эти двое стараются не попадаться на глаза, зная, что мама пригласит их поехать с нами. Они неизменно отказываются, добавляя уныния и без того печальному событию. Но в кои-то веки я рада, что они не составят нам компанию.

Увидев меня, мама улыбается. Хотя, скорее всего, от облегчения. Больше всего она боится, что и я начну исчезать по субботам, вынуждая ее навещать Джейсона в одиночку. Она старательно поддерживает иллюзию, будто все у нас тип-топ, и не только ради себя. Если бы ей пришлось совершать эти поездки в одиночестве, ее сопровождала бы лишь давно и упорно отрицаемая реальность.

Я улыбаюсь в ответ.

– Хочешь, я поведу?

Она берет сумочку и ключи.

– Может, на обратном пути, хорошо?

– Конечно, – говорю я, следуя за ней к машине. Она никогда не уступает мне руль. Думаю, вождение – одно из немногих удовольствий, помогающих ей отвлечься, тем более в дни посещения тюрьмы.

Как только машина трогается с места, из динамиков вырывается рев радио. Мама прибавляет громкость.

* * *

У меня дергается коленка, когда мы сидим за круглым столом в комнате для свиданий, невзрачном помещении, где нас окружает с десяток других людей, включая карапуза, которого мать пытается развлечь, пока тянется ожидание.

– Папа сейчас войдет вон в ту дверь. – Мамаша показывает туда, где на входе стоят охранники. – Покажи, как ты будешь хлопать в ладошки, когда увидишь папочку?

Коленка дергается еще сильнее, когда я отвожу взгляд. Рядом со мной моя мама смотрит на хлопающего в ладоши ребенка, и напряженное выражение ее лица как нельзя лучше отражает и мое душевное состояние. В любом другом месте было бы невозможно не улыбнуться, глядя на милую детскую мордашку, но только не здесь, где находится его папочка.