Твое сердце будет разбито - Анна Джейн

и забралась к нему на колени, свесив ноги и обхватив рукой плечи. Тепло и удобно.

Мы долго сидели около костра. Обнимались, смотрели на звезды, рассказывали друг другу вещи, о которых раньше молчали.

— Ты ведь больше не участвуешь в гонках, Барсик? — спросила я. Несколько раз мы затрагивали этот вопрос, и, честно говоря, мне не хотелось, чтобы Дима занимался такими вещами. Слишком опасно. Да и полиция поймать может, как сына Андрея.

— Нет, — ответил он. — Почему спрашиваешь?

— Беспокоюсь за тебя, — призналась я. — Ты же у меня немного псих. За тобой нужен глаз да глаз.

Я ущипнула его за щеку, и Дима поморщился. Но я не могла себя сдерживать — слишком уж милым он был!

— Вдруг тебя арестуют, — вздохнула я. — Снова в колонию попадешь.

Он вдруг весело засмеялся.

— В какую еще колонию?

— Воспитательную, — озадаченно ответила я, не понимая, почему в его глазах пляшут дьяволята.

— С чего ты взяла, что я там был? — приподнял бровь Дима.

— Ну, мне сказали… — Смутилась я.

— Кто?

— Девочки.

— Это слухи. Не верь им, — улыбнулся Дима.

— Правда?! — обрадовалась я. — А я думала, тебя… посадили… Всё хотела спросить, за что…

Он расхохотался еще громче.

— Слушай, я не такой уж и отбитый.

— Знаю… — Я вздохнула и положила голову ему на плечо.

— Верь мне, а не слухам. Хорошо? — попросил Дима и поцеловал меня в волосы.

— Хорошо… А ты научишь меня водить мотоцикл? — пристала я.

— Нет, — спокойно отозвался он.

— Это еще почему?! — Моему возмущению не было предела.

— Я тоже за тебя беспокоюсь. Вдруг не справишься с управлением? Я сам буду тебя катать.

Его слова тотчас успокоили меня, и я звонко рассмеялась. Приятно было чувствовать себя нужной.

— А расскажи мне о своих татуировках. Когда ты их сделал? — продолжала я.

Его тату всегда меня интриговали — ими была забита одна рука Димы до самого запястья. Узоры, цветы, волны, огненная птица, которую я не сразу заметила, — и всё это причудливо переплетается между собой. Мне нравилось рассматривать его татуировки, но я не спрашивала, что они обозначают.

— Всё лето делал, — усмехнулся Дима. — Я помог разрулить одну ситуацию одному челу, который работает тату-мастером. Он сделал подарок. Эта стиль тату в стиле ориентал, типа японский стиль. На самом деле, я без понятия, что они значит. Просто хотелось позлить Старика. Он все татуировки считает тюремными наколками. Чел хотел сделать дракона или тигра, но я выбрал птицу хоо.

— Что это за птица? — удивилась я.

— Японский аналог феникса. Символ возрождения. Он бил мне тату, а я думал, что могу измениться, — вдруг сказал Дима. — Черт, синеглазая, рядом с тобой ощущаю себя кучкой ванильного дерьма.

— Просто ты не привык говорить о чувствах, — хитро прищурилась я.

Мне нравилось постепенно приручать его. Хотя иногда мне казалось, что и он меня к себе приручает — тоже постепенно. Мы отчаянно тянулись друг ко другу, но оба боялись этого. Боялись ошибиться, оступиться или сделать неверный выбор. Но то одиночество, что жило в нас обоих, постепенно растворялось в чувствах, о которых мы пока что почти не говорили.

— У тебя много девушек было, да? — осторожно спросила я.

— Достаточно.

— А особенные? Особенные были? Ты когда-нибудь влюблялся? — спросила я, гладя Диму по темным коротким волосам. Прикосновения стали зависимостью.

— Может быть, — пожал он плечами.

Про любовь ему было сложно говорить. Писать — гораздо проще. Он будто стеснялся ее.

— Расскажи про свою первую любовь! — потребовала я. — Какой она была? Это было взаимно? Вы встречались?

На его лицо набежала тень, но Дима всё-таки рассказал:

— Мне было лет тринадцать, что ли. Познакомились в магазине, в очереди, она добавила мне рубль. А я проводил ее до дома. Взял телефон. Написал ей. Мы стали общаться. Я предложил ей стать моей девушкой. Даже смешно вспоминать.

— Какой она была, Барсик? — спросила я с любопытством, за которым скрывалась ревность.

— Красивой, — просто ответил он, и его губы тронула полуулыбка.

— Подробнее!

— Золотые кудряшки, светлоглазая, худенькая. Очень милая. Творческая. Писала стихи, танцевала, пела. Я называл ее ангелом, — вырвалось у него.

Я едва не заскрежетала зубами. Почему Барс так тепло говорит об этой девице?! Может быть, до сих пор вспоминает? Говорят, первая любовь — самая сильная.

— Значит, вы были влюблены друг в друга.

— Да, наверное.

Я слезла с его колен, села на раскладную табуретку рядом и стала жарить маршмэллоу над огнем.

— И что не так? — насмешливо спросил Дима.

— Всё так, — хмыкнула я.

Ангел, надо же! Я даже представить не могу, чтобы он кого-то так сладко называл! В какую сторону презрительно сплюнуть?!

— Давай, расскажи, почему ты обиделась. Потому что я рассказал про эту девчонку? Но вообще-то это ты попросила рассказать про нее, — спокойно сказал Дима.

Конечно, он был прав. Но мне всё равно не хотелось быть хуже его первой любви, которую он называл ангелом. Я надулась.

— Мне не нравится, что она лучше, чем я, — мой тихий голос заставил Диму удивленно взглянуть на меня.

— Я это говорил?

— Нет, но…

— Не придумывай того, чего нет, Полин. Вы, девушки, хорошо это делаете. Но не нужно. Она действительно была особенной для меня. Мне казалось, я нашел родственную душу. Я только переехал сюда, мне было одиноко и всё такое. А тут она. Добрая, нежная, творческая. Не похожая на тех девчонок, которых я видел раньше у себя на районе. Я был мелким, тупым и думал, что это навсегда. — Барс хрипло рассмеялся. — Но мы встречались недолго. Ее папаша запретил мне приближаться к ней. Даже вмазал, когда я к ней пришел. Сказал, что его дочери не место рядом с отбросом. И, наверное, промыл ей мозги. Она написала, что нам не по пути, и заблокировала меня всюду. И еще… Я всё хотел сказать одну вещь, но не знал, как.

— Какую?

— Твой отчим — ее отец, — вдруг выдал Дима, и от удивления я едва не уронила маршмэллоу в костер.

— Что? — потрясенно переспросила