Стужа - Даха Тараторина

class="p1">В самом деле, боги испокон веков положили: коли стучатся, отворяй, а там уж суди да ряди. И Стужа решилась – толкнула дверь.

В кухню мигом вполз стылый воздух, цапнул за румяные щеки. На пороге стоял молодец из таковых, за которых девки друг другу косы рвут. Что тот жеребец, статен да ладен. В плечах широк, кудри – ночь, усы – два угольных росчерка, улыбка от уха до уха!

– Здравствуй, девица! – Молодец снял шапку и низко поклонился. – Впустишь ли на постой всадника усталого?

Стужа хотела уж посторониться, да словно матушка упреждающе щелкнула по носу. Она ответила:

– Я в этой избе не хозяйка, чтобы гостей приглашать. Скоро господин воротится, вот к нему и просись.

На том она и закрыла бы дверь, да молодец успел всунуть меж нею и косяком шапку.

– Не гони, красавица! От мороза проклятого я уже рук да ног не чую, все косточки застыли. Неужто ничем не уважишь, не поможешь?

Гостя в чужой дом приглашать – последнее дело. А Мороз и без того ушел хмурый, не хватало разозлить его пуще прежнего. Но оставлять путника ни с чем тоже негоже. И Стужа придумала:

– Дозволь, добрый молодец, вынесу тебе вара горячего да хлеба. Но в дом пустить не могу. На то моей воли нету.

– Хлеба так хлеба, и на том спасибо.

Притворить бы дверь, да гость так и держал ее, словно боялся выпустить девку из виду.

– Всю избу выстудит, – недовольно пробормотала Стужа, но ругаться не стала. В колдовской ледяной печи не переводились дрова, а синего огня всегда хватало. Что уж…

В волшебном ларце сыскалось угощение, да щедрое: кувшин молока, ломоть хлеба, сало да луковица. Не повернется язык у путника сказать, что обидела его девица! Молока Стужа нагрела в печи, хлеб круто присолила, а сверху покрошила сала.

– Изволь, добрый молодец.

– Через порог угощение подают разве? – удивился черноусый.

Стужа вздохнула. Прав был путник, но отчего-то покидать избу не хотелось. Словно ее стены служили оберегом от всякого зла. Вот диво! Вроде Мороз и сам зло. Не то колдун, не то нелюдь, не то вовсе древний бог под человечьей личиной. А неделя-другая – и девка прижилась в его убежище. Делать, впрочем, было нечего: молодец, как нарочно, сошел с крыльца и упер руки в бока. Стужа почесала одной ногой в вышитом нарядном сапожке другую.

– Никак испугалась? Не бойся, не обижу!

Стужа вздернула нос:

– Вот еще!

И вышла на крыльцо. Молодец в самом деле не бросился к ней, не схватил, не напугал. Как стоял руки в боки, так и остался. Стужа спустилась и поклонилась ему:

– Отведай, путник, чем богаты.

Принимая угощение, молодец будто ненароком коснулся ее ладоней. Эдак ласково, но осторожно, как мог бы коснуться мягкой лапой кот. Отхлебнул молока, довольно крякнул и разом вылакал весь кувшин. Следом взялся за хлеб. Откусил, пожевал – да как закашляется! Стужа метнулась было в избу за водой, но молодец остановил:

– Не в то горло пошло… Залюбовался на тебя, девица. Расскажи, что делаешь в глуши одна?

Хлеба из руки он не выпустил и то и дело подносил ко рту, но вдругорядь не кусал. Все-то у него находилось другое занятие: то за ухом почесать, то потянуться, то спросить что.

– Я не одна вовсе, – нахмурилась Стужа. – При господине живу. Навроде чернавки…

Сказала и поняла: она и верно при Морозе как покойная матушка при голове. И не гнал он ее, и куском не попрекал, а все ж ни хозяйкой, ни рабыней не назвать. Ни то ни се… Да только батька, сказывают, покойную матушку дюже любил, а Мороз на Стужу знай рычит и гаркает. Вот и думай, на что она ему сдалась. Забавы ради?

– Экая чернавка! – Черноусый погладил ее по щеке, тронул плечо. Пощекотал подбородок кончиками пальцев. – Краса ненаглядная, а не чернавка! Коли твой господин того не видит, так дурак он дураком!

После этих слов вершины елей упреждающе качнулись, а девица поспешила закрыть молодцу рот ладонью:

– Тише, тише! Он все слышит… А услышит – осерчает! Несдобровать тогда ни тебе, ни мне!

Молодец помедлил, не спеша отнимать девичью ладонь от губ. А когда отнял, уже не выпустил.

– Так что же, – сощурился он, – выходит, ты его боишься?

Стужа не стала лукавить:

– Боюсь. И неспроста. Тебе тоже не мешало бы.

Черноусый согрел в горсти холодные девичьи пальцы и шепнул:

– Неужто переживаешь за меня, красавица?

Стужа зарделась. Никогда-то она красавицей не была, а уж такого, чтобы статный молодец ей ласковые слова говорил, не случалось и подавно. Сердечко заколотилось, от волнения кровь застучала в висках.

– Добрая ты… А коли добрая, так угости моего конька хлебцем. Негоже хозяина потчевать, а скотину голодом морить.

Краюха хлеба ткнулась в раскрытую ладонь, Стужа покорно сжала ее и пошла туда, куда подталкивал плут. Скакун в самом деле притомился. Его бы почистить, завести в теплое стойло с душистым сеном и хрустящим зерном. А молодец все болтал, болтал… Слова его сливались в единый звук, такой чудесный, что хотелось смежить веки и заснуть. От этого звука делалось тепло и покойно.

Куда там заметить, что, пока хитрец мурлычет, усыпляя льстивыми речами, они все дальше отходят от крыльца. Что солнышко закатилось за край земли, а светло теперь только от снега, серебрящегося под звездами. Что могучие ели, у которых стоит жеребец в дорогой упряжи, тревожно шумят на ветру да досадливо швыряют наземь снежные шапки.

– А кабы нашелся кто-то, кто от Мороза тебя защитит? Кто усадил бы на доброго коня да и увез в свой терем?

Стужа робко опустила ресницы:

– Да где ж такого взять…

Мягкие лапы легли ей на пояс.

– Так вот он я. Поехали! Станешь мне женой, в золотом тереме хозяйкой. Никто тебя не сыщет, никто не отобьет. Соглашайся, красавица!

Он склонился к самому ее лицу, пощекотал усами. Вот-вот поцелует! Пахнуло молоком и шерстью…

Хорош молодец! Красив да ласков, а уж как сладки его обещания! Не то что суровый Мороз, приходящий в ярость, стоит шагнуть не туда, куда он велел. Но отчего-то в голове у Стужи вспыхнули слова, сказанные одиноким колдуном: «Я тот, кто жив твоей кровью». Что, если пропадет Стужа – и не станет самого Мороза? Сердечко захолодело, а девица вздрогнула, сбрасывая наваждение.

– Прости, добрый молодец. Не поеду я с тобой.

– Отчего же? Разве не хорош?

Он потянулся и провернулся вокруг оси, а Стуже показалось, что из-под кожуха его на мгновение вывалился длинный мохнатый хвост.