Цветок для ледяного дракона - Екатерина Жданович

он только и знал, что повторял: не тот день, солнце слишком жаркое, ветер слишком сильный, дождь! А эти: леди, мы начали еще вчера!

— Вот и славно. Тогда мы отдадим распоряжения, а после с вами обсудим плату. Аванс нам взять придется, — он говорил это так виновато, будто не за работу деньги просил, а просто так. — Материалы некоторые нам купить придется. Да и ребятам надо будет выплатить.

— Я все понимаю, — заверила я, и мы пошли наружу.

Ребята приступили к работам с той же готовностью, что их начальники на нее согласились. Мы же отошли на соседнюю улицу, в небольшую кофейню, где за чашечкой шоколада обсудили не только суммы, но и сроки и возможные проблемы. Через час к нам присоединился главный инженер. Сети в бывшей стекольной мастерской тоже поизносились. А еще через несколько часов я полностью довольная всем, ехала домой. Мельтешить в своей оранжерее, изображая перед работниками строгую хозяйку, мне не хотелось к тому же меня ждала и другая работа. Целый пакет работы. Ну и письма к своим знакомым в Лантивы нужно было написать, подготовить, так сказать, почву, для закупки растений и семян.

Глава 13

Дни закрутились, как клубок шерсти в моих руках. Хлопоты были приятными, но такими всепоглощающими, что я порой забывала поесть. Каждое утро я приезжала на стройку, и сердце трепетало от восторга и нетерпения. Будущая оранжерея преображалась небыстро, а скорее с той основательностью, с которой северяне делают все. Стены, освобожденные от хлама, обретали новый надежный каркас. Сквозь еще не остекленные проемы лился холодный, но ясный свет, и я уже могла мысленно расставлять будущие стеллажи, представляя, где будут фиалки, а где нежные лилии.

Рабочие, как муравьи, сновали повсюду. Звук пилы, стук молотков, гул голосов. Эта какофония стала для меня лучшей музыкой. Я наблюдала, как долговязый прораб с немым укором осматривал каждый шов гидроизоляции, а усатый стекольщик, закутанный в шарф, с невозмутимым видом вырезал огромные листы стекла для купола, будто это были простые бумажные снежинки. Я бродила среди этого хаоса, стараясь не мешать, впитывая каждый момент.

Вечера я посвятила вязанию. Сидя у камина, под тихий треск поленьев, я создавала шарф для Дармира. Петля за петлей, ряд за рядом. Синий, как глубины ледникового озера, перетекал в серебристый, как иней на соснах при лунном свете. Я вплетала в узор тонкую нить черного. Мои пальцы двигались почти сами, а мысли летели к нему. К спокойной силе, к той легкости, с которой он решил все мои проблемы. Шарф рос, становясь мягким и теплым воплощением тихой благодарности.

На следующее утро я, как обычно, приехала пораньше. Воздух внутри был морозным, но уже не таким пронизывающим, так как изоляция начала работать, да и стекло уже становилось на места. Рабочие были на своих местах. Одни монтировали рамы для новых окон, кто-то возился с трубами для стоков. Я решила пройтись по периметру, полюбоваться на массивные балки, поддерживающие будущий стеклянный купол. Под ногами хрустел свежий снег, занесенный ночным ветром.

Я задумалась, размышляя, где лучше разместить систему полива, и не заметила, как оказалась под самым центром будущего купола. Там, высоко над головой, рабочие как раз готовились устанавливать очередной огромный треугольник стекла. Он пока лишь лежал на временных опорах, прихваченный веревками, ждал своей очереди.

— Белинда!

Знакомый голос Дармира, обычно такой ровный и спокойный, прозвучал от входа резко. Сердце радостно екнуло. Он, наконец, навестил! Я широко улыбнулась и обернулась.

Но улыбка замерла на моих губах. Дармир стоял в десяти шагах от меня, и его лицо было белым как снег. Голубые глаза, обычно насмешливые или задумчивые, были расширены от ужаса. Он смотрел не на меня, а вверх.

— Быстрее уходи! — выдохнул он.

В тот же миг со всех сторон рванулись крики рабочих, перекрывая друг друга:

— Леди, с дороги!

— Отойди! Сейчас рухнет!

— Беги!

Их крики слились в один оглушительный гул. Я подняла голову. Прямо надо мной огромное стекло. Освободившаяся веревка свистнула, разрезая воздух. Опоры скрипнули с жутким звуком. Ужас сковал ноги свинцом. Разум твердил: «Беги!». Но тело отказалось слушаться, завороженное ужасной красотой падающего света, преломляющегося в глыбе стекла. Я смогла сделать только один шаг.

И тут Дармир рванул с места. Он врезался в меня плечом, отбрасывая с той силой, на какую только был способен. Я отлетела, как пушинка, ударившись спиной о груду мешков с изоляцией. Воздух вырвался из легких.

Раздался оглушительный грохот. Пол содрогнулся. Миллионы осколков стекла, сверкая на зимнем солнце, как слепящий бриллиантовый смерч, взметнулись к потолку и обрушился дождем на пол.

Пыль все еще висела в воздухе. Я, задыхаясь, в ужасе вглядывалась в эпицентр.

Дармир лежал на боку в осколках. Большой треугольный осколок стекла торчал из его плеча, и темное, ужасающе алое пятно, уже растекалось по полу. Глаза были закрыты. Он не двигался.

— Нет! — крик вышел хриплым.

Все произошло за считаные секунды. Рабочие, ошарашенные на мгновение, пришли в себя первыми. Усач-стекольщик рычал что-то нечленораздельное и уже мчался к Дармиру. Прораб кричал:

— Не трогать! Аккуратно! Сани! Немедленно к доктору!

Четверо мужчин, сбросив рукавицы, осторожно, как хрустальную вазу, подняли бесчувственное тело Дармира. Его уложили на бок, стараясь не задеть торчащее стекло. Я не помню, как вскочила на ноги, не помню, как подбежала. Я только видела его бледное, безжизненное лицо, запачканное пылью и кровью.

— Я с вами! — прозвучал чей-то голос, и я с удивлением поняла, что это мой собственный.

Никто не спорил. Усач только мрачно кивнул мне. Я вскарабкалась в сани, уселась у изголовья, не зная, куда деть руки, боясь прикоснуться и сделать больно. Дрожащими пальцами попыталась стереть кровь с его виска, но они оставили лишь размазанный след.

Лошадь рванула с места. Сани подпрыгивали на ухабах, и при каждом толчке я видела, как мучительно дергается лицо Дармира. Я просто смотрела на него, на лицо, искаженное болью, которую он принял вместо меня, а в ушах гудел тот грохот.

— Держись, — беззвучно шептали мои губы, пока сани летели по заснеженным улицам. — Пожалуйста, держись. Это я должна была лежать там. Это моя вина.

Глава 14

В больнице я изображала нервную мамашу. Стоило рабочим появиться в коридоре, вокруг заохали и запричитали. Деловито, по врачебному, но с такой искренней заботой и тревогой, что стало понятно: мэра здесь любят. Дармир очнулся и даже улыбался, успокаивая меня, да и в больницу зашел на своих ногах, только