Измена. Я больше тебе не принадлежу - Кира Арден

посмотрела ваши правки по бюджету на офлайн-мероприятия, там есть несостыковки в...

Она вытаскивает из сумки планшет, начинает торопливо листать документы. Говорит быстро, без интонаций, словно зачитывает протокол. Создается впечатление, что она прячется за этими чертовыми сметами от того, что произошло вчера. От тех двух слов в мессенджере.

- Ника, - тихо произношу я.

Она не останавливается.

- ...потому что аренда площадки такого уровня в сезон обойдется минимум в полтора раза дороже, и если мы не заложим этот люфт сейчас...

- Ника. Хватит.

Я протягиваю руку через стол и накрываю ее пальцы своей ладонью.

Она замолкает на полуслове. От моего прикосновения она вздрагивает так сильно, словно я обжег ее раскаленным железом, и резко отдергивает руку.

Я закрываю папку со сметами и медленно отодвигаю ее на край стола, освобождая пространство между нами.

- Я хочу объяснить, - говорю я.

- Не надо, Антон. Пожалуйста. Не нужно ничего…- она только мотает головой в ответ.

- Надо, Ника. Потому что мы не можем просто сидеть друг напротив друга и делать вид, что ничего не было.

- Нет! - она вдруг повышает голос. - Не было ничего! Была ошибка пять лет назад. Всё!

- Я не буду оправдываться, - продолжаю я, глядя ей прямо в глаза. - Я был конченым, самонадеянным идиотом. Я всегда всё контролировал, а с тобой всё пошло не по плану. Я понял, что завишу от тебя. От твоего смеха, от твоих рук. И я испугался… И вместо того, чтобы стать нормальным мужиком... я нажрался.

Ника замирает и смотрит на меня широко распахнутыми глазами как кукла.

- Я нажрался в том клубе до скотского состояния и снял какую-то девку. Я даже имени ее не помню, Ника. Не было никакой страсти, не было чувств. Была только грязь и желание всё разрушить своими собственными руками, прежде чем ты поймешь, какой я трус, и уйдешь сама. Я вывалял нас в дерьме просто потому, что боялся ответственности.

- Ты разрушил? - ее голос срывается, переходя в сдавленный шепот, в котором столько боли, что мне хочется сдохнуть прямо здесь. - Ты уничтожил меня, Антон.

Из ее глаз брызгают слезы, но она даже не пытается их смахнуть. Они текут по щекам, оставляя влажные дорожки, размазывая идеальный макияж, который она так тщательно наносила утром.

- Мы выбирали имена для собак! - почти кричит она, подаваясь вперед. - Мы сидели на твоей дурацкой кухне и рисовали планировку дома, который ты хотел построить! У меня вся жизнь была расписана вокруг тебя. Я дышать без тебя не могла! А утром я приехала с твоими любимыми круассанами... и увидела, как из твоей спальни выходит эта шлюха.

- Ника... прости меня. - мои слова звучат так жалко в это мгновение.

- Простить? - она издает короткий, истеричный смешок, вытирая лицо тыльной стороной ладони. - Ты вырвал мне сердце с корнем. Я собирала себя по кускам, Антон! Годами! Я так боялась этой боли, что нашла только один способ выжить - перестать чувствовать вообще. Я заперла себя в клетку, лишь бы больше никогда не испытывать того, что испытала в то утро! И сейчас, когда я научилась жить так... ты возвращаешься и говоришь, что просто «испугался»?!

Она резко вскакивает из-за стола, хватает сумку и дрожащими руками подхватывает пальто.

- Я ненавижу тебя, Рябов, - бросает она мне в лицо. - Будь ты проклят.

Она разворачивается и почти бегом бросается к выходу.

Я остаюсь за столом ровно на две секунды. В груди зияет огромная, черная дыра. Я достаю из бумажника несколько купюр, швыряю их поверх стола и вскакиваю с места.

Выбегаю на улицу, кручу головой, окидывая взглядом прохожих, и замечаю ее темно-бордовое пальто.

Ника не ушла далеко.

Она стоит метрах в тридцати от ресторана, перед огромной, залитой неоновым светом витриной дорогого бутика. Она даже не надела пальто, просто комкает его в руках на груди. Ее плечи судорожно вздрагивают. Она плачет. Плачет так, как возможно не позволяла себе плакать все эти пять лет - навзрыд, задыхаясь от слез, уткнувшись лбом в холодное стекло витрины, за которым стоят бездушные манекены.

Я подхожу к ней медленно и останавливаюсь рядом. Я так близко, что чувствую запах ее парфюма, смешанный с запахом московской сырости.

Я не говорю ни слова. Мои извинения ничего не стоят, слова всё равно ничего не исправят. Я просто опускаю руку и нахожу ее ледяные, дрожащие пальцы.

Мягко, осторожно разжимаю ее ладонь, высвобождая из нее край пальто, и переплетаю свои пальцы с ее. Моя горячая ладонь полностью окутывает ее запястье.

Она вздрагивает всем телом и делает слабое движение, пытаясь вырвать руку. Но в этом движении нет реальной силы - только остаточное сопротивление. Она всхлипывает, опускает голову, и ее плечи поникают. Силы покидают ее окончательно.

Она перестает бороться. Стоит на ветру посреди шумной улицы, плачет и оставляет свою руку в моей.

Глава 12. Ника

Ровно шестьдесят секунд.

Я считаю их про себя, стоя посреди шумной Садовой, глядя сквозь пелену слез на бездушные манекены в витрине. Один, два, три… шестьдесят. Ровно минуту я позволяю его ладони держать мою. Позволяю его теплу проникать под кожу, отогревая то, что было заморожено долгими годами. В этой минуте умещается всё: моя невыплаканная боль, моя ярость, моя разбитая любовь, которую я так старательно хоронила под слоями правильных поступков и идеальных отчетов.

На шестьдесят первой секунде я медленно, но твердо разжимаю пальцы, и вытягиваю свою руку из его.

Я отступаю на шаг, накидываю на плечи свое темно-бордовое пальто.

- Мне пора, Антон.

Я разворачиваюсь и иду вдоль по улице, поднимая руку, чтобы поймать такси. Первая же машина с шашечками тормозит у тротуара. Я ныряю на заднее сидение, хлопаю дверью и называю адрес. Когда такси трогается с места, я не оборачиваюсь. Я знаю, что он всё еще стоит там и смотрит мне вслед.

В салоне пахнет дешевым ароматизатором и старой кожей. Я достаю из сумочки зеркальце и влажные салфетки. Отражение меня не радует: глаза красные, припухшие, идеальные стрелки размазались, тон потек. Снежная королева растаяла, превратившись в измученную, живую женщину. Я аккуратными движениями стираю остатки косметики. Влажная ткань неприятно трет кожу, но я не останавливаюсь, пока лицо не становится абсолютно чистым.

Я смотрю на себя в зеркало и понимаю: я больше не могу