Счастливы вместе - Мари Соль

много раз. Но всегда мне что-то мешало. Помню, когда была маленькой Соня, мы поссорились сильно. Даже разъехались. Окунев три месяца прожил на съёмной, пока я не пустила обратно, в семью. Соня мало что понимала, но очень скучала по папе и плакала. Однажды она заболела, простыла. И теперь уже плакала я! А Окунев как-то собрался, нашёл препарат. Дело в том, что дочка — аллергик. И не каждый подходит! Он сидел с ней всю ночь, обнимал и рассказывал сказки. Откуда только фантазии столько взялось? А наутро болезнь отступила. Но теперь уже он заболел…

Когда мы разъехались, Севка уже ходил в школу. Как-то раз он спросил:

— Мам, а вы с папой расстались?

А я испугалась его перепуганных глаз, и ответила:

— Нет, что ты, милый? Просто взрослым иногда нужно отдыхать друг от друга.

Он потом долго спрашивал нас:

— Вы уже отдохнули? — а Ромка косился в мой адрес. Мол: «Ты что наплела ему?».

После очередной интрижки с одной из своих секретарш, я застукала Рому с поличным. Глупо очень! Он взял телефон, когда я позвонила. А после забыл отключить разговор. Связь длилась, пока он общался с любовницей. Я услышала даже их секс. Точнее, начало процесса. Воркование двух голосов, один из которых был Ромкин.

Мне было так больно тогда, что развод показался единственной видимой мерой. Я собиралась подать документы. Но у приятеля Ромки, случился обширный инфаркт. Он сильно страдал, ездил к другу в больницу! Я тогда не смогла объявить о разводе, решила — потом. А потом всё срослось, отболело. На фоне всего эта тема казалась пустячной.

— Обещай мне, когда я умру, ты не станешь по мне горевать, — выдал Окунев. То, что друг был ровесником, сильно его подкосило. Он стал думать о смерти, следить за здоровьем, даже пить перестал. Но «цугундер» продлился недолго.

— Конечно, буду! — заверила я.

— Ты не должна, — убеждал меня Окунев, — Ты должна выйти замуж повторно. Обещай мне?

— Да, да, — гладила я его голову, а себя убеждала, что с этих пор всё изменится в лучшую сторону. Вот только, увы…

— Севка спит? — я вздыхаю, смотрю на часы.

— Я сам разбужу его, ешь, — опускает глаза на поднос, — А то кофе остынет!

Я наблюдаю, как муж поднимается. В брюках, свободных, в отличие от тех, что он носит обычно. Домашние лучше сидят! В футболке навыпуск, которая тоже идёт ему больше, чем этот «рубашечный стиль». Носки на нём разного цвета. Он вечно бросает их в кучу, а потом достаёт наугад.

— Приятного аппетита, — желает мне Окунев.

Я уязвлёно молчу. Не прошло! До конца не прошло. Но. Решаю не тратить впустую продукты. Беру с тарелочки булку и мажу её, сперва маслом, потом уже — джемом. Кофе с корицей. Всё как я люблю.

На браслете мерцают цветастые камушки. Левон никогда не дарил мне подарков. По крайней мере, таких! Тот подарок, что он преподнёс, так и лежит в кабинете. Это чайный презент. Чашка с сердцем и надписью «Sweety» и набор шоколадных сердечек, в каждом из них были нежности, вроде: «Любимая», «Сладкая», «Лучшая в мире».

«Ерунда», — скажет кто-то. А я до сих пор не доела их все, и храню этикетки от каждой.

После завтрака, я собираюсь. Севка на кухне ест то, что сумел приготовить отец. Окунев, к слову, неплохо готовит! Он делает это на скорую руку, но всегда получается вкусно. Даже простая яичница выглядит так, будто её приготовил шеф-повар.

— Мам, доброе утро! — приветствует сын.

Он тоже в домашнем, и сходство с отцом так убийственно. Я опускаюсь на стул возле них.

— Ты наелась? Яишенки хочешь? — интересуется Ромка.

Я беру у сынули немного. Бросаю в рот, быстро жую:

— Ты когда познакомишь с Наташкой? — решаю спросить.

— Не спеши, — говорит ему папа.

— Почему? — уточняю, взглянув на него.

— Потому, — отвечает мой муж, — Знакомить с родителями нужно, когда уверен, что это та самая.

— Ну, конечно! Как будто ты знаешь заранее, та она, или не та, — я решаю поддеть.

— Я заранее знал, — он глядит на меня исподлобья.

— Наши родители были знакомы! Забыл? — спешу я напомнить.

— Это сути вещей не меняет, — отвергает теорию Окунев, режет вилкой кусок колбасы.

— Ещё как меняет! А вернее, упрощает, — я продолжаю настаивать, — Были бы мы не знакомы друг с другом с детства, ты бы даже внимания не обратил.

— Рит, ну вот что ты несёшь? — усмехается Ромик, — С чего ты взяла?

— С того, — говорю, — Что родители нас поженили.

— Родители? Разве? Твой папа был против женитьбы, мне помнится, — хмыкает он.

Я кладу в рот кусок огурца:

— Это он притворялся! Чтобы ты ощутил себя завоевателем, — от этой мысли мне даже смешно.

Севка доел, запивает яичницу чаем:

— Наташкин отец говорит, что ей рано встречаться с парнями.

— А она не ровесница разве? — смотрю я на сына.

Тот хмыкает:

— Она классом младше меня.

— Ей пятнадцать? — смеётся отец.

Севка считает в уме:

— Нет, вообще-то шестнадцать.

— Жаль, — сокрушается Окунев, — Лучшая разница — это два года. По себе знаю!

Он адресует мне взгляд, полный смысла. Только вот в чём его смысл, не пойму.

После завтрака, собраны все. Даже Муся выходит в прихожую нас проводить. Севка учится, в том числе и в субботу. У них шестидневка сейчас.

Я работаю, Окунев тоже. Соня у Люси пробудет до вечера. Им весело вместе! И Бублик у них. Так что, садимся в машину. Все трое. Я разрешаю себя подвезти. Машина моя ночевала у клиники. День сокращённый, но всё же приёмный. На мне брюки. Впервые за долгое время. То платье, вчерашнее, бросила в стирку. Скорее всего, не надену уже…

Добросив сына до школы, мы остаёмся в машине вдвоём. Какое-то время звук радио делает тишину между нами выносимой. Но когда Рома тянется, чтобы убавить, я делаю вдох.

— Я записал нас на приём к психотерапевту, — выдаёт он.

— К кому? — усмехаюсь.

— Не важно, это хороший доктор. Его специализация — семейные пары в период кризиса.

Я улыбаюсь, глядя в окно, на пробегающий мимо ноябрьский город:

— Ты думаешь, это поможет нам?

— Уверен, — произносит он твёрдо.

«Мне бы твою уверенность», — думаю я.

Окунев тянет время, как будто нарочно везёт меня так, чтобы дольше.

— Я очень люблю тебя, Рит, — накрывает ладонью мою, когда мы подъезжаем, — Ты единственная женщина, которую я в своей жизни любил. Остальное всё так, шелуха.

Я глотаю слюну, не найдя что ответить. А что я отвечу? Что я его тоже люблю? Я не знаю! Не знаю.

На парковке