Идеальный отец - Alexis Hall

прав, это был ужасный вечер. У нас был ужасный вечер. Сейчас вообще худшее время для чего бы то ни было. Но... но мне правда нужно знать: ты серьезно думал о том, что сказал Джас?

Только потом я понял, что этот вопрос ничем не поможет. Потому что если он говорил не всерьез, то это были просто невероятно жестокие слова, а если всерьез...

Кого я обманывал? Оливер всегда все говорил всерьез.

Он поднял глаза, весь опустошенный и измученный.

– У нее явно сложные потребности. И мы не обязательно те, кто лучше всего может удовлетворить эти потребности.

– А кто может?

– Я не знаю, – признал он. – Возможно, ей нужно находиться в специализированном учреждении.

– Потому что она травмирована? – Я не был уверен, в какой момент перенял у Джас привычку использовать ярлыки как оружие.

Оливер кивнул.

– В конечном счете, да. Держать ее в среде, в которой она не сможет благополучно развиваться, – это не милосердие.

Это скручивало мне сердце даже сильнее, чем я ожидал.

– Она не гребаный корги, Оливер. К тому же, как бы вообще выглядело это ее благополучное развитие?

И это, вероятно, говорило нечто плохое о том, к чему мы пришли за последние пару месяцев, раз уж я решил, что Оливер пресечет это на корню. Тогда как, напротив, он, казалось, был искренне озадачен вопросом.

– Признаю, я не обдумывал это в деталях. Но точно не так.

– Ах да. Значит, благополучно развивающиеся подростки – это как порно? Ты не можешь дать этому определение, но узнаешь, когда увидишь?

Оливер откровенно хмуро посмотрел на меня.

– Не умничай, Люсьен. Это важно.

Я хмуро посмотрел в ответ.

– Я знаю, что это чертовски важно, и я не умничал. Я злился. Ты не единственный, кто имеет право на свое мнение о важных вещах.

– Тогда, – одна из его бровей дернулась вверх, – каково твое мнение?

И то, что я услышал свои собственные слова, повторенные мне этим высокомерным тоном, чертовски сломало меня. До этого самого момента я никогда не сомневался, что сколько бы я ни шутил о том, что Оливер круче, умнее, успешнее и вообще лучше меня, он искренне считал меня равным. Партнером. Кем-то, чьи мысли, убеждения и мнения имели значение.

– Мое мнение, – сказал я, потрясенный тем, насколько ледяным, оказывается, может быть мой голос, – заключается в том, что с ней все в порядке. Она не всегда счастлива, но с чего бы ей быть? Ее забрали из семьи и перебрасывали от незнакомца к незнакомцу, из школы в школу с двенадцати лет. Мое мнение заключается в том, что теперь, когда она здесь, она делает домашку, она готовит с нами, она ввязалась всего в одну драку, она начала учиться играть на гитаре и относится к этому серьезно. Мое мнение заключается в том, что и мама, и Спад любят ее...

– Они оба любят кого угодно, – перебил Оливер.

– Это не ебаный недостаток! – крикнул я.

– Я никогда этого и не говорил.

– Черт возьми, Оливер. Это не дебаты. Я пытаюсь сказать тебе, что я чувствую, и я хочу, чтобы ты просто... не знаю, просто, блядь, послушал. А не устраивал мне перекрестный допрос. И мне жаль, если ты считаешь, что тот факт, что мама и Спад любят Джас, не является допустимым доказательством в суде. Но я ее тоже люблю. И... – Я прервался, обнаружив, что нахожусь в опасной близости от слез, и, хотя обычно мне было нормально плакать при Оливере, сейчас было не «обычно». – И, – закончил я, – я люблю тебя. И я хочу провести с тобой жизнь, и завести с тобой семью. Но как я могу, если... если...

Глаза Оливера приобрели свой самый холодный, самый разрушенный серый оттенок.

– Если что?

– Если... – Я чувствовал себя в ловушке. Я чувствовал себя так, будто застрял в холодном темном месте и мне не хватает воздуха. – Если это похоже на... Боже, говорить: «Такое чувство, будто я тебя не знаю» – это такое ебаное клише, но... ты возвращаешься из суда с этими историями о своих клиентах и о том, что даже если они нарушили правила, они все равно люди, и... и я не понимаю, как у тебя может быть так много эмпатии ко всем этим карманникам и магазинным воришкам, и так мало – к нашему собственному гребаному ребенку.

Это должна была быть ситуация типа «во-первых». Оливер должен был сказать «во-первых», а затем перечислить кучу причин, почему я ошибаюсь, и крошечная частичка меня возненавидела бы его за это.

– Во-первых, – сказал он, – Джасмин не наш ребенок. Она наш приемный ребенок. У нее все еще есть мать, к которой она, если все пойдет хорошо, в конечном итоге должна будет вернуться. Во-вторых, да, все эти карманники и магазинные воришки, как ты их называешь, действительно люди. Мой долг перед ними – представлять их интересы в суде, и я это делаю. Мой долг перед Джасмин – это...

И впервые в жизни Оливер, всегда знавший, что сказать, не нашел слов.

– Это что? – потребовал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал торжествующе.

Однако в данном случае заминка была мгновенной.

– Подавать положительный пример и с состраданием требовать от нее соблюдения высоких стандартов.

– Хорошо, но чьих стандартов? Потому что, когда я на это подписывался, я думал, что буду делать это вместе с тобой, но... – (не говори этого, не говори этого, не говори этого!) – с тех пор как приехала Джас, бывали моменты... – (не говори этого!) – когда я чувствовал себя так, будто живу с твоим гребаным отцом.

Последовало откровенно пугающее отсутствие видимой реакции.

– Это кажется излишне гиперболизированным.

И я сломался еще чуть-чуть.

– О, да пошел ты, Оливер! Я сегодня не в том настроении, чтобы считать заумные слова сексуальными. Я серьезно. Ты был осуждающим, высокомерным, узколобым, почти, блядь, бессердечным...

– Боже, боже, – протянул он, – и как ты только меня терпел?

– Хватит быть мудаком. Я чертовски серьезен. Я не говорю, что ты был монстром...

– Ты только что назвал меня почти бессердечным.

– Ну, – заметил я, – ты ведь угрожал отправить Джас обратно в приют.

Его глаза расширились.

– Я не делал ничего подобного.

– Я