Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Майарана Мистеру. Подари мне второй шанс

Пролог

Я проснулась от сквозняка. Тонкая полоска холода неприятно скользнула по шее.

Села в кровати. Голова была тяжёлой и гулкой, веки разлеплялись с трудом, горячие, будто ошпаренные. Во рту было сухо и солоно.

Отца казнили вчера на рассвете, и весь день я провыла в подушку, до рвоты и полного опустошения, пока к ночи меня не свалило. Платок так и остался в кулаке, мокрым комком.

Супруга в постели не было, что, собственно, не редкость.

Дверь спальни была прикрыта неплотно, и из щели тянуло холодом большого пустого коридора, в котором ночью не должно быть никого. Рядом, в плетёной люльке, спал Тео, уткнувшись носом в сгиб собственного локтя. Он тоже намучился: от моих слёз молоко почти ушло, весь день он капризничал и брал грудь с плачем. Полгода ему, а он уже спит, как взрослый, подложив под голову что подвернулось.

Из-за угла коридора слышались тихие голоса.

Первый был мягкий, надменно-вежливый. Мой муж злился именно так. Второй, сладкий и вкрадчивый, принадлежал Корнелии.

Я прошла босиком по ледяному паркету два шага, третий сделала осторожно. Ладонь легла на косяк.

— … всё прошло гладко, — говорила Корнелия. Тихо, но пустой коридор нёс каждое слово. — Приговор огласили при гарнизоне, ни один офицер не усомнился. Люциан сказал, бумаги были безупречны. Ещё бы: он готовил их полгода. Наместника больше нет, милый. Теперь можешь выдохнуть.

Полгода.

Я стояла, вцепившись в косяк. Вчера я выла в подушку и торговалась с небом: пусть это будет ошибка. Отец не мог изменить короне. А если мог? Я не знала. И верить в это не хотела.

Но… такого я даже представить не могла.

Внутри всё оборвалось. Утром его казнили. Вечером мне подавали бульон и советовали беречь себя для Тео.

— Должность? — спросил Дэмиан прохладно.

— Твоя. Утвердят после траура, Люциан уже занимается. Осталась одна забота, милый.

— Селестина отказала мне, матушка. — В его голосе прорезалось что-то живое, впервые за разговор. — Она сказала, что не пойдёт за мужчину с наследником.

— Я слышала.

— Развод не поможет. Тео останется моим наследником, разведусь я или нет.

— Кто говорит о разводе? — Звонко щёлкнул её веер. — Ты овдовеешь, милый. Тихо и прилично: молодая леди сгорела от горя по отцу-изменнику, младенец ушёл следом, слабенький был. Никто не удивится, все только вздохнут. Сайлас знает, что делать.

Меня затрясло. Пол был ледяным, а спина взмокла, и рубашка липла к ней.

— Обоих? — спросил Дэмиан.

— Ты сам сказал: за мужчину с наследником она не пойдёт. За вдовца без наследника пойдёт.

Я закусила губу, сдерживая всхлип. Сердце загрохотало в груди.

Больно.

Как же так… Я ведь искренне его полюбила, я… я… я на всё ради него готова была, даже отдать первую ночь дракону.

Боги!

— Пусть так, — сказал Дэмиан. — Но твой любовник часто действует топорно, мама. Не травить их надо, это слишком много вопросов вызовет.

Поверить не могу!

— Мы это обдумаем, сын.

Дальше они обсуждали креп: сколько недель траура прилично выдержать до новой помолвки. Я отступила от двери. Пальцы разжались с трудом, белые от собственной хватки.

Тео во сне поднял руку, сжал кулачок, разжал.

Он был тёплый, тяжёлый, пах молоком и солнцем. Проснулся, посмотрел на меня и улыбнулся. Зуб у него прорезался один, нижний левый, и улыбка выходила кривая. Я улыбнулась в ответ. Потом взяла плащ, горсть золотых из шкатулки у зеркала и первые попавшиеся сапоги. Сапоги были малы. Но это не имело значения.

Чёрный ход вёл через кухню, где пахло хлебом и печным дымом, и от этого мирного запаха у меня свело горло. Дверь была смазана и открылась беззвучно. В этом доме всё было хорошо устроено.

На улице висела изморось, мелкая и частая, похожая на мокрый туман. Я вышла боковой калиткой, которой пользовались прачки, и переулком выбралась на северный тракт.

На север, в вейловские земли. Отца больше нет, но там оставались люди матери. Больше идти было некуда.

Я шла до света и потом весь день, просёлками, обходя постоялые дворы. Плащ намок и бил по ногам. Тео я несла на одной руке, другой придерживала подол. Он спал, просыпался, ел и снова спал, ему было всё равно, куда его несут, лишь бы несли. К сумеркам, когда небо стало серым, а лес чёрным, я вышла к опушке.

Дом стоял у самого ельника, низкий, с трубой, из которой ровным столбом поднимался дым. На двери темнел кованый знак, герб дальней вейловской деревни, откуда родом была моя мать. Она рисовала мне его на бумаге, когда мне было пять.

Я постучала.

Открыла старуха, маленькая и сухая, в платке, повязанном низко на лоб. Посмотрела на меня, на Тео, снова на меня.

— Леди. — Она тут же отошла от двери.

Внутри пахло печью и сушёной мятой. Старик у стола поднялся молча, не кланяясь, и поставил табурет.

— Вейл, — сказал он жене. — Черты лица наши.

Род отца был довольно стар, и в этой деревне у него живёт много дальней родни. Он рассказывал, что все мы между собой неуловимо схожи внешне, и это очень отличает наш род от других.

— Вижу, — ответила она.

Меня посадили к печи. Тео развернули, осмотрели, вернули. Женщина поставила передо мной тёплое молоко, хлеб, сыр. У меня руки тряслись, хлеб крошился в пальцах. Я не могла их остановить, и мне было стыдно.

— Мне нужно дальше, — сказала я. — Сегодня же.

— Ночью на дороге тебе смерть, — отрезала старуха. — Развезло. Утром возьмём у соседей лошадь. До утра отдохни, поспи и малыша пригрей.

Я хотела возразить, но посмотрела на Тео. Он сидел у неё на коленях, тянул её за палец и улыбался криво, одним зубом.

— До утра, — согласилась я.

Старик подбросил дров. Огонь загудел и осел. Плащ на мне медленно сох, в печи трещало, за окном стоял мокрый лес. Я думала, что доеду.

И ошиблась.

Фонарь я увидела из окна. Один фонарь в руке идущего человека и два силуэта за ним. Он шёл не по дороге, а через поле, прямо к дому, не сворачивая. Дорога на север одна, и спрашивать обо мне было у кого.

Я подскочила.

— Гаси свет, — сказал старик жене, проследив мой