Четыре минус три - Барбара Пахль-Эберхарт

Начало в десять. Я пришла раньше. Мы вместе завтракаем в помещении для занятий. Многие уже знают друг друга. Мне знаком только один участник, занятый в настоящий момент беседой. Традиционные расспросы.

Кто ты, чем занимаешься?

Разговоры об учебе, о творческих планах, о поездке на поезде в Грац. Я молчу и избегаю взглядов. Я боюсь расспросов, мне не хочется рассказывать свою историю. Но и беседовать о чем-либо другом я тоже не могу. В моей голове нет ничего, кроме мыслей об ангелах, Боге, переживании близкой смерти и начале новой жизни. Ничего, кроме лесных цветов, оленя, прогулок в лесу. Смогу ли я когда-нибудь принять участие в нормальной, ничего не значащей болтовне? Или я окончательно превратилась в отшельницу, чья инвалидность очевидна только мне и больше никому?

Во время обеденного перерыва я сижу рядом с клоуном-тренером. Он внимательно наблюдал за нами все утро и делится теперь своими впечатлениями. В том числе и насчет меня.

«Ты слишком многое скрываешь. Я нахожу тебя очень закрытой».

Проклятие!

На следующий день я заставляю себя принимать участие в застольной беседе.

«И чем же ты занимаешься?»

Я рассказываю о своей работе «Красноносого клоуна-доктора».

«Здорово! Ты занимаешься этим ежедневно?»

«Нет, два раза в неделю».

«А кроме этого, в оставшееся время?»

Ах, кроме этого.

До недавнего времени у меня были двое детей и муж. И мне хватало занятий. А сейчас я занята беготней туда и сюда между нотариусом, квартирным маклером и похоронным бюро. От этого не соскучишься.

Но «портить музыку» я не хочу.

«А кроме этого, собственно, ничем», — отвечаю я. И чувствую себя полной дурой.

* * *

«Я хочу оставаться в нормальной жизни».

Таково было мое желание. И я попросила своих друзей о том, чтобы они не щадили меня и сталкивали с нормальной жизнью. Чтобы они — да! — не забывали обо мне. Тащили меня за собой, пока я снова не окажусь в состоянии совершать самостоятельные шаги.

Жизнь моих друзей нормализовалась, и достаточно быстро. Смерть моей семьи стала воспоминанием, историей, которую рассказывают к слову. Частью прошлого. Жизнь продолжилась, жизнь пошла себе дальше, как если бы ничего такого особенного не случилось. И, разумеется, мои друзья приглашали меня разделить с ними жизнь. Мне везде были рады. Меня все приглашали.

Как бы мне хотелось поездить автостопом по скоростным трассам будней. Позволить себя покатать. И кататься до тех пор, пока я не обнаружу то место, откуда я снова смогу отправиться в мой новый жизненный путь. Но ничего у меня не получалось. Что-то постоянно было не так. Вернее, это я была не такой, во всем, в большом и малом, не похожей на остальных.

Мои плечи обременял невидимый рюкзак, чей вес осложнял каждый мой шаг. Он был набит старыми привычками, не имевшими уже никакого смысла. Старыми историями, слушать которые не желал больше никто. Объяснениями в любви, на которые я больше не получала ответа. Это был рюкзак с тремя ангелами, которые, едва я его распаковывала, чтобы продемонстрировать их другим, превращались в мертвецов.

У меня была назначена встреча в одном из предместий Вены. И я позволила себе добираться туда на такси. Количество людей в общественном транспорте в утренние часы меня сильно напрягало. Мне хотелось одного — тишины.

«Вы живете в Вене?»

Главное — никаких бесед.

Я отвечаю коротким «да». Пусть и не соответствующим действительности. Это короче всего и не требует пояснений.

«С мужем?»

Я еще раз решаю соврать.

«Да».

«А дети у вас есть?»

В третий раз мне не соврать.

«Мои дети погибли в автомобильной катастрофе», — выдавливаю я через силу. Я расчитываю на: «Ах, простите, мне очень жаль!» и на тишину, которая обычно вослед воцаряется.

Но меня огорошивают.

«Я знаю, каково вам сейчас».

А? Я не ослышалась?

«Вы вправе мне не поверить, но я знаю. Моя жена тоже потеряла ребенка в аварии. Пять лет назад. С тех пор она психически нездорова»,

Что он желает от меня услышать?

«Мне очень жаль. Соболезную вам и вашей жене».

«Верьте мне. От этого оправиться не удается. От этого расстраивается психика. Поверьте мне».

Была бы я психически нездорова, — вышла бы скорее всего на следующем «красном» светофоре, чтобы избавить себя от продолжения. Или начала бы громко кричать. Я могла бы впасть в истерику или в оцепенение. Но ведь здорова. Я владею собой. И я вежливый человек при этом. Просто не отвечать я считаю грубостью.

«Знаете, мне повезло. Я способна во всем находить что-то положительное. Возможно, меня это спасет».

«Нет, нет. Ничего не помогает. Вы — психически больны. Уж поверьте мне».

Хотела бы я знать, что же об этом свидетельствует.

У меня что-то вроде тика? Или я произвожу впечатление избыточной расслабленности? Или я чересчур… нормальная?

Пробка. После обеда всегда так. Поездка еще долго продлится. Я давно пропустила подходящий для окончания беседы момент. Водитель оседлал своего любимого конька. Через два километра, которые мы ехали двадцать минут, он уже знал все подробности об аварии, о моем адвокате, о телевизионном документальном фильме обо мне, о приглашении принять участие в ток-шоу на ORF (Австрийская телерадиовещательная компания), где мне предстоит рассказать о том, что такое «работа скорби».

«Вы должны принять участие. Это важно. Верьте мне».

«Не думаю, что мне этого хочется. Единственно, чего я хочу, — чтобы меня не тревожили».

«Вы должны выступить по телевидению. Ведь железнодорожный переезд до сих пор не огражден. Шлагбаума там нет. Вы должны обратиться людям, вы должны добиться того, чтобы на всех железнодорожных переездах появились шлагбаумы!»

«Не думаю, честно говоря, что это моя обязанность».

«Если вы не добьетесь того, чтобы на всех железнодорожных перездах были установлены шлагбаумы, подобные несчастья будут продолжаться. И тогда вы будете виноваты в том, что и другие дети погибнут!»

Мне по-прежнему с трудом дается каждое предложение. Есть множество тем для дискуссий, но ведь не здесь же их вести, с этим мужчиной, который любое предложение усиливает своим: «Поверьте мне…»!

Водитель такси через зеркало заднего вида бесцеременно пялится мне прямо в глаза. «Поверьте мне, вы должны этим заняться. Если вы не добьетесь того, чтобы на всех железнодорожных перездах были установлены шлагбаумы, подобные несчастья будут продолжаться. И тогда вы будете виноваты в том, что и другие дети погибнут!»