Ограниченные невозможности. Как жить в этом мире, если ты не такой, как все - Ирина Млодик

– Ну давай, жди, только я тебя хоть на стул посажу, и вот, надень мои носки, а я тапочки.

Девчонка оказалась совсем легкой, а когда он натягивал на нее свои шерстяные носки, поразился маленькой беззащитной стопе. Ему вдруг стало страшно: как можно выжить с такими маленькими ногами, тоненькими лодыжками, что можно сделать такими почти игрушечными ручками? Ни защититься, ни отразить нападения, ни убежать. Невозможно спастись – такая хрупкость и уязвимость. Ему даже неловко стало от мощи собственного тела. Рядом с этой дюймовочкой он сам себе показался великаном, могучим и бессмысленным в своей мощи.

– Вот, хочу печку растопить. Ты чай будешь?

При свете лампы девчонка была похожа на ангела: чуть спутавшиеся после сна светлые волосы, большие глаза, маленький аккуратненький ротик – ангел, да и только.

– А тебя-то почему не взяли в «благополучные»? С тобой же все отлично – лучше не бывает? – Хулиган постарался как можно тише насыпать угля, заложил щепки, дрова, поджег печь.

– Я же з-з-заикаюсь, и в-в-вылечить они это не смогли.

– А родители твои что же?

– Т-т-так папа у меня п-п-пьет, его первого з-з-забрали, еще в п-п-первую чистку, а м-м-ама… – девочка горестно вздохнула. – М-м-мама артисткой в-в-всегда хотела стать, с-с-сказала, что у нее т-т-так будет ш-ш-анс.

– Ну, жесть! И о чем люди думают? Взрослые называются!

– Не з-з-закрывайте д-дв-ерцу, огонь – это к-к-красиво!

– Вот и я люблю на огонь смотреть! Конкретно люблю. Когда горит огонь, тогда как будто спокойно становится. Я бы вообще собрал их всех в одном месте и сжег.

– К-к-кого сжег? – девчонка посмотрела на него с испугом.

– Да кого-кого, правительство это, комиссии эти, всю эту хренотень!

– Но т-т-там же л-л-люди!

– Ироды они, а не люди. Люди бы такого не сделали. В моей жизни, знаешь, только один человек встретился: Иваныч, наш тренер. Вот это, я тебе скажу, мужик был. Всем мужикам мужик. Он же поручился за меня, после того как меня в третий раз в каталажку упекли. Вытащил меня оттуда, а потом сказал: «Если еще раз набедокуришь, выгоню из команды. А без команды и спорта ты пропадешь. Столько силы в тебе, почти столько же, сколько дури. Хотя бы подумай о том, как применить ее в деле. Не надумаешь – скурвишься или сопьешься». А я чего? Я по этому делу – не очень. Не нравится мне пить, а поджигать нравится.

– П-п-почему нравится? – девчонка поджала коленки и внимательно слушала его, подперев рукой щеку.

– Да не знаю. В первый раз я ощутил этот кайф, когда мой отец стал бить мать. Ну, он сначала орал, конечно, плакал, угрожал. А она молчит да молчит, смотрит на него и молчит. Он все время ее дико ревновал, просто задолбал всех своей ревностью. Она у меня красивая очень, продавщицей в хозяйственном работала, ну, конечно, там покупатели – одни мужики, а она им типа улыбается. Да как ей не улыбаться-то, она ведь их всегда боялась: собственный отец в детстве бил ее и насиловал, так что ей было не до того, чтобы шуры-муры с ними крутить. Она потом мне рассказывала, что и за отца вышла, потому что тот смирный был как ягненок, а он, вон что, руки стал распускать.

Так вот, орет этот псих недоделанный, а я маленький еще, колочу его по ногам, но чувствую: ничего не могу сделать. Он гораздо больше меня, и мои кулаки входят в него, как в масло, а его кулаки на маминой спине трещат. Вот тогда от беспомощности этой я схватил газету, на столе лежала, да и в горелку, мама суп варила. Бумага как полыхнет! Красиво так загорелась, быстро. Отец ошалел, дал затрещину, выхватил у меня газету и в раковину ее, воду включил. Зато в тот день больше не дрался, тихий ходил. Я вот не курю, спортсменам не положено, а в карманах у меня столько зажигалок, сколько ни у одного курильщика не заваляется.

Ты это, не замерзла? Ничего, что я тебе тут ужасы всякие рассказываю? Не напугал? – Хулигану вдруг стало стыдно, что он так разоткровенничался перед девчонкой. Зачем ангелам знать ужасы реальной жизни?

– У м-м-еня папа п-п-ил и м-м-мама тоже, еще к-к-кто кого бы н-н-напугал. А т-т-твои сейчас где?

– Мама сбежала к двоюродной сестре, пока я на сборах был. Оставила мне письмо, через соседку передала, чтобы отец не знал. Написала, что не может, боится, что тот убьет ее или она сама не выдержит: руки на себя наложит. Дала адрес, чтобы я приезжал. Тетка на съемной квартире живет где-то на юге, отцу ее не найти. Но я не поехал. Смотрел, как он скукоживается без нее, сохнет; если водки выпьет, то слезы льет. Мне нравилось видеть, как он без нее страдает. Он ко мне, когда мама сбежала, сразу подобрел: «сынок то, сынок се», а мне противно.

Потом как-то приезжаю со сборов, или на соревнованиях были, не помню, а дома чужая тетка, некрасивая, потасканная какая-то, между зубов щель. «Это, – говорит отец, – теперь твоя мать». А ему говорю: «Ты уе. й отсюда вместе со своей курвой, а слово «мать» даже не произноси при мне, говнюк вонючий!» Ой, это ничего, что я ругаюсь при тебе, ты ж ребенок? – Хулиган подбросил еще дров. Печка радостно заглотила новую порцию, огонь яростно принялся за них, те смиренно приготовились выполнить свое предназначение: выделить как можно больше тепла и света, сгорая.

– Я с-с-столько таких слов з-з-знаю, м-могу тебя п-п-поучить, – девчонка смотрела на него печальным взглядом пожившего взрослого человека.

– Ну ты даешь. Что ж за люди тебя растили? Короче, тычет он мне в нос какой-то бумажкой и говорит, что дал взятку какой-то паспортистке и меня из квартиры выписали и к его отцу сумасшедшему, что где-то в деревне живет (даже не видел его никогда), прописали. Так что я могу теперь направляться прямо к этой едрене-фене, то есть в деревню, а он здесь с «любимой Ниночкой» жить будет. Ну, я офигел, конечно, ушел, а ночью им дверь поджег. Хорошо так поджег, продуманно, быстро не потушить. Они чуть не угорели, в последний момент из окна выпрыгнули. Отец, по-моему, поломался сильно, в больнице долго лежал, тетка его только ногу сломала. Квартира сгорела дотла, я потом приходил смотреть. Только тогда меня и отпустило. Даже когда еще горело все, отпустило, я за киоском стоял, смотрел. Ни о чем не жалею. Вот только этажом выше чуть дети не угорели, чудом спасли. Это жесть, конечно, виноват я, не хотел. Меня подозревали – я ж известный поджигатель, но у меня железное алиби было, а у них доказательств никаких. Отец, как из больницы вышел, из города уехал. Не знаю, жив ли. Надеюсь, сдох, собака.

Ты как, согрелась? Может, спать пойдешь?

– Не-а, п-п-подожду Каланчу с Очк-к-кариком.

– Ну да, твоя Каланча – клевая, что ни говори. Я ведь ее еще девчонкой запомнил. Наверное, они тогда только создали волейбольную команду, много там красивых девчонок было, а потом вымахали все. Все как каланчи стали, но почему-то так называли только ее. Может, потому что тоненькая, а другие волейболистки крупные такие стали, «в теле», наши девчонки, из легкой атлетики, поприятнее будут. Но я все равно ее замечал: она – особенная, не такая, как все, отдельная какая-то, себе на уме. Я люблю таких. Поэтому она сейчас где? Пацана спасает. А остальные дуры где? Отправились за лучшей жизнью. Потому что команда командой, а голову на плечах надо иметь, так ведь?