Солнце в зените - Шэрон Кей Пенман

Сожалею, но вынужден признаться, что нет. Конечно, я обладаю духовным авторитетом, неотделимым от королевской власти'. Желчная улыбка тронула рот, перед тем, как Эдвард прибавил: 'К несчастью, духовный авторитет обычно плохо помогает на поле боя, дорогая моя'.

Она не заметила его желчности, качая головой. 'Ты - король', - упрямо повторила Елизавета. 'Это дает тебе власть...'

'Также, как и Гарри Ланкастеру? Христом Богом, Лисбет, отец годами враждовал с Маргаритой Анжуйской, и что мог поделать с их войной чертов маленький Ланкастер, особенно когда она окропила все вокруг кровью?'

'Потому что он был прост!'

'Довольно правдиво, но ответ еще и лежит в силе отца и в слабости Гарри. В силе, достаточной, чтобы действовать в противовес короне, даже покуситься на короля. Сколько сражений состоялось во времена, предшествовавшие Таутону... Четыре? Пять? Ты вещала о власти. Хорошо, у отца была власть бросить вызов самому королю. Однако, меня нестерпимо раздражает столкновение с аналогичнейшими действиями кузена Уорвика.... По крайней мере, сейчас'.

Елизавета не ответила, и Эдвард обвил руками ее талию, притянув жену к себе. Опустив голову, он прокладывал поцелуями дорожки на ее висках и веках, тихо и успокаивающе убеждая, признавая справедливость требования мести, но напоминая, что у короля нет собственной армии и он зависит от своих лордов в вопросе сбора вооруженных людей, повторяя, что Уорвик обладает собственным мощным войском, обосновавшимся на севере, что он может привести на поле внушительные силы под личным знаменем с медведем и заостренным древком. Она не отреагировала, просто легко отстранила щеку, так, что его губы лишь скользнули по ее рту.

'Я разделяю твою горечь, дорогая. Думаешь мне этого хочется? Уверяю тебя, никогда не давалось более неохотного прощения. Кузен Уорвик передо мной в неоплатном долгу, и забывать о нем я не собираюсь. Но сейчас я не в том положении, чтобы требовать расчета. Знаю, для тебя это непросто, любимая, но...'

Она высвободилась из объятий мужа. Эдвард никогда не видел таких зеленых глаз, сверкающих и поражающих глубоким изумрудным цветом, со зрачками, суженными до размера узких щелей, из которых на него выплескивалась обжигающая ярость.

"Нет, не знаешь! Истина в том, что гибель моих близких мало или совсем ничего не значит для тебя! Ты говоришь мне о необходимости. Тогда объясни какая необходимость когда-нибудь могла бы тебя заставить прийти к соглашению с Клиффордом! Ничего на Божьем свете не смогло бы вынудить тебя простить человека, убившего твоего брата. Но, кажется, смерть моего значит для тебя меньше!"

Эдвард тоже разозлился, но совершил усилие, дабы подавить эмоции, терпеливо произнеся: "Ты несправедлива, Лисбет. Я уже объяснил тебе, почему согласился простить Уорвика. Ты должна знать, совсем не такой шаг я хотел сделать..."

"Нет", выплюнула она. "Нет, не знаю. Единственное, что мне известно, ты простил человека, убившего моих отца и брата, и это все, что мне нужно знать!"

Никогда за пять лет их брака Елизавета и Эдвард не ссорились столь серьезно. В конце концов, недовольный король гордо вышел из спальни, тогда как его супруга нашла возможность выпустить наружу свой гнев, обрушив разрушительный порыв на комнатную обстановку, сметая гребни из слоновой кости и флаконы венецианского стекла на пол и раскидывая по покоям подушки с такой силой, что они разрывались, в беспорядке осыпаясь перьями.

Гнев Эдварда скоро остыл. Он сказал правду, прощение было не более, чем реалистичным признанием могущества, неотъемлемого от титула и земельных владений Уорвика. Но Елизавета тоже говорила правду, и ее муж знал это. Унижения, которые Эдвард вынужден был вытерпеть от Уорвика, мучили его больше, нежели смерти близких королевы.

Родственники Вудвиллы горько разочаровали Эдварда за каких-то несколько месяцев, прошедших после свадьбы. Чрезвычайно красивая семья вскоре продемонстрировала себя одаренной в немного меньшей степени, нежели внешностью, захватническими инстинктами и неспособностью ни к чему, кроме создания врагов, в чем преуспела. Королю понадобилось совсем мало времени для заключения, его интересы были бы намного лучше соблюдены, окажись жена единственным ребенком в семье. Эдвард мог только изумляться, как столь слабая семья произвела на свет Лисбет, чьи сила воли и честолюбие соперничали с его собственными подобными качествами.

Король сожалел о казнях тестя и свояка в Ковентри Госворт Грин, но не горевал о них, о чем Елизавета знала. Знала, и это ее обижало. Но Эдвард не винил жену и не попрекал за требования мести по отношению к человеку, на которого она возлагала ответственность за содеянное.

Он давно понимал, его прекрасная супруга может стать непримиримым противником. Также Эдвард понимал, как сильно можно страдать от потери, требующей искупления кровью. Зная, он охотно принимал со стороны Елизаветы поведение, какого не принял бы больше ни от кого. Эдвард больше не думал о случившейся ссоре, дипломатично наблюдая сквозь пальцы за ледяным обращением с ним супруги в последовавшие дни, и благоразумно не посещал ее постели на протяжение нескольких ночей, дабы дать время ее запалу немного остыть.

Только на четвертую ночь после размолвки Эдвард вернулся. Однако, он недооценил продолжительность ярости Елизаветы. Время лишь воспалило ее, и все обиды, хранимые на супруга, за протекшие дни отпечатались глубже.

Сидя перед туалетным столиком, Елизавета наблюдала за движениями мужа, отображающимися в зеркальной поверхности отполированных стеклянных столбцов, заказанных у генуэзского мастера. На ее лице не обнаруживалось никакого выражения, но внутри королевы все кипело. Первым побуждением было высказать свое возмущение, посоветовать благоверному искать удовольствий у одной из девиц, которых он держит при дворе, напасть на него с жалящими и отвергающими речами. Елизавета подавила это желание, но со значительным усилием.

На протяжение приятных безсобытийных лет брака с Джоном Греем, она никогда не стеснялась использовать чувственные отношения, как средство достижения личных целей. Такая стратегия показала себя высокоэффективным оружием в жизни с малоразговорчивым серьезным рыцарем, ни разу абсолютно не потерявшим благоговейного трепета перед поразительной красотой девушки, попавшей в его постель пятнадцатилетней девственной невестой.

Во взаимоотношениях с