Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

Фракционная деятельность эбертистов подогревается их политическими амбициями, а также заботой об экономическом положении простых парижан. 14 вантоза II года (4 марта 1794 года) эбертисты пытаются подбить кордельеров на восстание. Эта угроза не идет намного дальше фанфаронства Клуба кордельеров, однако очевидным образом нацелена против членов Комитета общественного спасения, в том числе против Робеспьера[508]. Венсан выступает, в частности, против защиты, предоставленной Робеспьером народным представителям, которые подписали петицию против насильственных действий 31 мая – 2 июня 1793 года, – защиты, в которой им отказал Революционный трибунал. Вожди монтаньяров не готовы на риск новой народной манифестации перед Конвентом и решают, что надежнее всего будет убрать эбертистов. Уничтожение этой фракции – еще один шаг в ослаблении движения санкюлотов как противовеса власти, тем более что Коммуна после чистки поставлена под еще более строгий контроль монтаньяров.

Через четыре месяца, в начале июля 1794 года, около 7900 человек заполняют парижские тюрьмы в связи с сосредоточением процесса в столице[509]. Из-за роста числа заключенных под временные тюрьмы приходится приспособить другие здания. Некоторое количество узников высокого ранга, принадлежащих к бывшим элитам общества, томятся в бывшем Люксембургском дворце, считающемся поэтому потенциальным очагом того «заговора тюрем», которым еще вчера пугала газета Эбера Père Duchesne. В Консьержи держат тех, кто скоро предстанет перед Революционным трибуналом. Он заседает на верхнем этаже Дворца правосудия, в том зале, где раньше работал парламент Парижа. Место юстиции Старого порядка заняла революционная юстиция. Революционный трибунал предает гласности свои приговоры, открывает свои заседания для публики и печатает свои брошюры и афиши. «Бюллетень Революционного трибунала» отчитывается о допросах свидетелей и обвиняемых, подробно излагает доводы сторон и публикует вынесенные приговоры. Таким образом, этот чрезвычайный суд заботится о превращении правосудия в подлинно «народное зрелище»[510], и многие подсудимые пользуются этой возможностью, чтобы заявить о своей невиновности[511].

Став логическим инструментом приведения в действие выносимых этим судом смертных приговоров, гильотина покидает площадь Революции 20 прериаля II года (8 июня 1794 года) из-за Праздника Верховного Существа, так как толпа должна пройти по этой площади, направляясь к Полю единения, бывшему Марсовому. Как подчеркивает историк Джонатан Смит, этот праздник был гораздо важнее и популярнее, чем принято считать, к тому же он был навязчивой религиозной идеей самого Робеспьера[512]. В противовес Празднику Разума 10 ноября 1793 года Праздник Верховного Существа прославляет природу, семьи, добродетель и деистскую концепцию благого провидения. Он длится целый день, пришедшийся в тот раз (многие это помнят, вопреки республиканскому календарю) на Пятидесятницу. Этот праздник считается первым шагом к религиозному примирению, признаком сворачивания продвигаемого эбертистами искоренения христианства. Очевидно также, что энтузиазм, с которым его отмечают граждане, отчасти проистекает из их надежды, что демонтаж гильотины на площади Революции предвещает конец террора. Но эта надежда быстро рассеивается с принятием закона 22 прериаля. Этот закон служит началом семи недель небывалых казней в Париже, называемых историками Террором. На эти недели приходится почти половина всех казней парижских заключенных.

Обстоятельства появления этого закона до сегодняшнего дня остаются неясными. Особенно спорна роль, сыгранная в них Робеспьером. Он поддержал предложенный Кутоном законопроект от имени Комитета общественного спасения, после чего почти что отошел от общественной жизни (только время от времени выступал перед якобинцами) и вернулся к ней только для финальной фракционной схватки между монтаньярами. Он не участвует в заседаниях Комитета общественного спасения и предоставляет приведение в действие закона прериаля другим[513]. Как и в других крупных событиях, приведших к террору, в генезисе этого закона играет роль страх – страх восстания в переполненных тюрьмах (эхо страхов, приведших к сентябрьской бойне), страх попыток убийства революционных вождей, отчасти вызванный покушениями на Робеспьера и на Колло д’Эрбуа, а также – и это, возможно, самое главное – постоянные межфракционные конфликты в Конвенте, а значит, страх, что после весенних казней новый закон будет применен и к другим народным представителям[514]. Как написала недавно историк Анни Журдан, главной целью этого закона было ускорение суда над парижскими заключенными в народных комиссиях, однако реальное его применение стало гораздо более хаотическим и произвольным, чем первоначально предполагалось[515].

После удаления гильотины с площади Революции ее на короткое время установили на площади Бастилии, а потом еще дальше от центра, на площади Опрокинутого трона (нынешняя Плас де ла Насьон), чтобы террор был не так заметен в городе, окончательно превратившемся в его эпицентр (см. карту 6).

Внедрение гильотины как новой формы государственной казни было попыткой гуманизировать смертную казнь, сделать ее более скорой и эгалитарной; но, задуманная как незрелищная, она стала, наоборот, публичным зрелищем. Внимание приковано к состоянию жертв, пока их долго везут на телегах из Консьержи, а потом заставляют каждого ждать своей очереди подняться по ступенькам эшафота. Состояние смертников служит предметом наблюдения и комментариев толпы, собравшейся на кровавое представление[516]. В отличие от продолжительности некоторых публичных казней при Старом порядке, само умерщвление теперь происходит быстро, но глубоко шокирует тех, кто стоит близко и видит, как падает голова и как хлещет из перерубленных артерий кровь. Гильотина и корзина выкрашены красной краской, но она бессильна против резкого запаха крови вокруг эшафота[517].

Для многих парижан, особенно для живущих неподалеку, гильотина становится машиной уничтожения людей, предметом ужаса и отвращения, тем более что резкий рост количества трупов заставляет обсуждать «миазмы», якобы отравляющие все вокруг[518]. Отсюда мрачная тема массовых могил, засыпанных известью, возникающая в совершенно ином масштабе в Вандее, хотя там гильотина далеко не основное орудие для прерывания людских жизней.

Военная Вандея, зона гражданской войны

Попытки сеять зерна гражданской войны, раздувать угли гражданской войны, спровоцировать все ужасы гражданской войны… Такие формулировки десятки раз звучат весной в разгар ораторских поединков, устроенных в Конвенте монтаньярами и жирондистами, бросающими друг другу в лицо это тяжкое политическое обвинение. Того же грозного призрака боятся в ряде департаментов запада страны, в Лозере, в Лионе и других городах, не говоря о Париже, где множатся беспорядки, тоже способные «разжечь пламя гражданской войны». Эта риторика не нова, она звучала уже зимой 1792 года, на дебатах о судьбе короля после суда над ним. Так, 31 декабря Верньо, один из деятелей Жиронды, отверг обвинения монтаньяров, подозревавших его политических сторонников если не в «желании разжечь гражданскую войну в департаментах, то в провоцировании беспорядков в Париже», чтобы затем самому обрушиться на Гору и на парижских санкюлотов: