Заградотряд - Сергей Михеенков

– У них есть чем мозги вышибать. А где наша авиация?

– Что ты меня спрашиваешь? – побледнел вдруг Мотовилов, чувствуя, что теряет самообладание. – Что ты мне нервы тратишь! Обосрался, так сцепи зубы и думай, где и как умыться!.. О взводе думай. Раненых вытаскивай да живых в себя приводи.

Хаустов выехал на расквашенный тележными колесами просёлок. Но умная кобыла выскочила из колеи и зарысила обочиной. Звали кобылу Егозой. Когда старшина Ткаченко передал ему повода и сказал, что лошадь зовут Егозой, он внутренне вздрогнул. Так было всегда, когда его окликало вдруг прошлое. Он даже переспросил, не веря в то, что только что услышал:

– Егоза? Не может быть!

– Ну да, так и есть, Егоза. Кличка у неё такая. – И старшина недоумённо пожал плечами.

Когда Хаустов вскочил в седло, старшине показалось, что профессор сразу помолодел лет на пятнадцать, и он успокоился – хоть и ополченец из числа людей умственного труда, как говорит ротный, хоть и москвич, а в седле сидит как влитой и повода держит умело, не плескает локтями, не сутулит спину. И винтовку взял со знанием дела, через голову, и ремень отпустил настолько, сколько надо, так чтобы она и не давила на ходу и не болталась.

На железнодорожный разъезд Буриново Хаустов прибыл в тот момент, когда там разгружалась артиллерийская часть. Расчёты снимали с платформ короткоствольные полковушки и 76-мм дивизионные пушки, скатывали по сходням противотанковые орудия. Ездовые выводили из теплушек коней, разгружали тюки с сеном, грузили на повозки мешки с фуражом и продовольствием для дивизионных кухонь. Часть орудий была уже снята и отведена в лес. Часть ещё находилась на платформах, и вокруг них сновали артиллеристы. Покрикивали командиры, туда-сюда бегали сержанты. Те, чья матчасть была уже в лесу, сидели возле передков и покуривали. Ждали новых распоряжений.

Хаустова поразила беспечность артиллеристов, которые даже не выставили постов.

Возле штабеля густо пахнущих креозотом шпал стоял пожилой железнодорожник в форменной фуражке, такой же старой, как и он сам. И фуражка, и старенькая фуфайка, и руки его были перепачканы смазкой и угольной пылью. Ведя коня в поводу, Хаустов подошёл к нему. Старик поглядывал то на суету артиллеристов, то в хмурое осеннее небо и ворчал:

– Войско, ёлки горбатые… Вот налетят сейчас…

Хаустов подошёл к нему и спросил, где найти командира части или военного коменданта.

Старик окликнул бойца, стоявшего неподалёку. Тот одной рукой держал у ноги винтовку, а другой чёрный порядочный сухарь. Артиллеристам, должно быть, выдали сухпаёк. Хаустов знал: такие сухари только в сухпайке, который выдавался на двое-трое суток, обычно на марше. По тому, как боец держал винтовку и что к ней был примкнут длинный штык, Хаустов сразу догадался, что это и есть часовой. Боец подошёл, на ходу пряча в карман шинели недоеденный сухарь. По мере приближения к незнакомому человеку с пехотными петлицами, да ещё с немецкой винтовкой за спиной, выражение лица его менялось.

– А ну, стоять! Кто ты такой? – И часовой качнул штыком над плечом Хаустова.

– Ведите меня к командиру. Быстро! – сказал Хаустов.

Часовой вначале растерялся, потом задумался. Снова качнул штыком.

– Ишь, раскомандовался! Я ещё решу, куда тебя, к командиру или к берёзе…

И тут от группы артиллеристов, только что скативших на насыпь «сорокапятку», отделился человек в комсоставской шинели, перетянутой ремнями.

– Что тут такое? Вы кто? – И командир с петлицами майора быстрым взглядом человека, который распоряжался здесь, на лесном полустанке, всем хозяйством и всем личным составом, окинул Хаустова взглядом серых усталых глаз.

– Вот, товарищ майор, задержал. К платформе пробирался.

Хаустов сунул повод в руку часового, вскинул руку к обрезу каски и доложил, кто он есть и по чьему приказанию сюда прибыл. Майор изменился в лице и тут же потащил его в станционный домик. Домик тот казался здесь случайно прилепленным к горам заготовленных дров. Ровные штабеля полутораметровок возвышались до самой крыши казённой постройки, служившей то ли железнодорожникам, то ли лесозаготовителям.

Через полчаса Хаустов и ещё трое офицеров штаба истребительно-противотанкового полка верхами выехали с разъезда. Егозу часовой подкормил овсом (когда понял, что в артполк прибыл непростой посыльный, сбегал куда-то к теплушкам и притащил полмешка хорошего овса). Добрую часть Хаустов теперь вёз с собой, хорошенько привязав к седлу. Когда выезжал, успел заметить, что следом за ним выступила разведка. Но ещё при нём командиры батарей разослали по всей округе патрульные группы по пять-шесть человек с пулемётом. Командир истребительно-противотанкового полка майор Сапегин, прочитав записку старшего лейтенанта Мотовилова, спросил, почему не прибыл сам командир боевого участка.

– Рота сейчас в бою, – коротко ответил Хаустов.

– Рота… Почему рота? У меня данные, что здесь держит оборону отряд числом до батальона.

– Нас там три взвода. И уже неполного состава.

– Чёрт бы их всех побрал!.. Кто будет прикрывать наши огневые?!

– Мы.

Майор с неприязнью посмотрел на Хаустова и спросил:

– Вы кто по званию и должности?

– Солдат, – ответил Хаустов. И тут же поправил себя: – Первого взвода Третьей стрелковой роты рядовой Хаустов. – И, чтобы майор впредь не смотрел на него с претензией: – Из ополченцев.

– Понятно, – поморщился майор.

Но окончательно понятной ситуация стала, когда Хаустов доложил о нескольких группах «древесных лягушек», которые бродили по тылам роты и, возможно, имели целью разведку железной дороги, а возможно, и диверсию.

– Да, наше счастье, что пошёл снег и низкая облачность мешает действовать самолётам. С вами поедет мой начштаба и ещё двое офицеров. Проводите их прямиком к командиру боевого участка.

И вот они неслись намётом по лесному просёлку, держа на юго-восток. Когда дорога сужалась и деревья подступали к самым колеям, Егоза, осторожно и легко переходила сперва на крупную, а потом и на мелкую рысь, но видя впереди простор, снова срывалась в галоп. Артиллеристы едва поспевали.

Егоза… Егоза… А ведь и масть такая же. Светло-рыжая, почти соловая, со светло-седоватой гривой и хвостом, и в них так же играл, поблёскивая, редкий чёрный волос. И такая же умная и послушная. Хотя и с норовом. Но к часовому сразу пошла, видать, почувствовала в нём понимающую деревенскую душу. А на майора косила недоверчивый глаз, вскидывала голову. Когда Хаустов вышел из станционной постройки и подошёл к ней, сразу потянулась к нему, словно невзначай, толкнула в плечо и коснулась щеки тёплой замшевой губой. Втянула воздух, словно испытывая его, своего нового хозяина, в каком он настроении.

Егоза… Последняя лошадь под поручиком Фаустовым была точь-в-точь такой же ладной и умной. Разве что немного покрупнее. Она осталась где-то там, в степной балке под Царицыном. Красные загнали их сотню в балку и начали обстреливать из пулемётов. Немногие ушли тогда…