Греция - Костас Уранис

смертоносной гнили, а сырость пронзает насквозь, словно горячая жидкость. Когда я снова оказался снаружи, пустой угрюмый двор крепости с его травами и чертополохом показался мне раем!

Прежде чем покинуть угрюмую крепость Риона, я поднялся наверх и прогулялся у крепостных зубцов. Взгляд мой охватил оттуда весь залив с беспокойными волнами, крепость Антирион на противоположном берегу, горы материковой Греции. Это был час вечерней меланхолии. В этот час, напоминающий застоявшееся болото, огромная крепость казалась еще более нахмурившейся и траурной. Пустынность зубцов на стенах, в башнях, на камнях пристани была еще беспредельней. Дикие травы колыхались на ветру, а гнилые воды во рву вызывали содрогание своими рыжими оттенками. Мой спутник показал мне церквушку, в которой осужденные проводили последнюю ночь, а также место напротив у рва, куда их отводили, чтобы отрубить голову. Совсем рядом с крепостью застыл неподвижно на воде рва сгнивший челн. Это была лодка Харона, увозившая осужденных от церквушки к палачу.

Когда я смотрел на нее, склонившись со стены, из заболоченных вод рва, полных кровавых отблесков, поднимались смертоносные запахи…

Франкские крепости Ахайи

Есть некоторые города, в которых бывают часто, но так и не принимают решения познакомиться с ними: интуиция подсказывает таким посетителям, что для них там нет ничего интересного. Так было и у меня с Патрами. Сколько раз я ни побывал там, любопытство никогда не побуждало меня пройти чуть дальше от кафе на набережной, где, томимый смертельной скукой, дожидался я парохода или поезда.

На сей раз я решил ослушаться интуиции и совершил прогулку по городу. Другой человек, который не нуждается, подобно мне, во время путешествий в особых причинах для возбуждения воображения, мог бы многое сказать о значимости этого города – первого на Пелопоннесе по числу жителей и по объему торговли. Вспомним, что всего сто лет назад, здесь не было ничего, кроме нескольких жалких деревянных домишек, стоявших вдоль крепости, образуя улочку с отвратительным зловонием, а огромная приморская равнина у города, ставшая теперь садом Гесперид, простиралась тогда совершенно лишенная растительности и почерневшая из-за пожаров, устроенных ордами Ибрагима[59]… То, чего я искал, но так и не нашел в Патрах, была «атмосфера». Я переходил с одной улицы на другую, из одного квартала в другой, не чувствуя при этом никакого различия: ничто не задержало меня хотя бы на миг, очаровав мой взгляд. Улицы, дома, кварталы – все здесь какое-то нейтральное, однообразное и обычное, делающее прогулку тщетным и утомительным шаганием.

Только в крепости и в соседней с ней сосновой роще, по-крывшей два долма в городе, только там можно найти удовольствие для глаз и поэзию для души. Оттуда взор опускается на рыжеватые крыши городских домов, на сочно-голубой залив и на погруженные в фиолетовую дымку горы материковой Греции, среди которых выступает по направлению к морю, словно другой Гибралтар, величественная крутая Варасова у Месолонги. Белые паруса скользят по заливу, большой пароход оставляет за собой линию дыма на горизонте, рядом – пахнущие бальзамом сосны: можно предаться мечтам… Там прекрасно…

Оттуда взгляд охватывает также бескрайнюю улыбчивую равнину, через которую пришли в Патры в мае 1205 года франкские рыцари, завоевавшие Пелопоннес и разделившие его между собой на феоды. Не вспомнить о них нельзя, потому что, двигаясь по Пелопоннесу, то и дело встречаешь развалины их гордых мощных крепостей, несущих дозор на холмах над землей и морем.

Их было всего-навсего сто – тех, кто, оставив осаду Коринфа, с позволения короля Фессалоникского Бонифация последовал за Шамплитом и Жоффруа Виллардуэном на свершение великого и прекрасного приключения – «конкисты» Морей. Сто рыцарей, рядом с которыми было несколько священников, а за ними – несколько сотен наемников… Их представляют верхом на боевых конях, облаченными с головы до ног в стальные доспехи того времени, в тяжелом шлеме, с длинным мечом у седла, в наброшенной сверху короткой куртке с вышитым на груди гербом, а на спине – знаком Креста. Рядом с ними шли их слуги, несущие копья и небольшие треугольные щиты господ, на которых тоже были герб и крест. Позади следовали пешие и конные наемники во всевозможных военных облачениях – из Нормандии, Прованса, Арагона, Италии, авантюристы, люди сильные и грубые, не умевшие ничего, кроме сражений и грабежей…

Они прошли, как говорят летописцы того времени, по всему побережью от Коринфа и до Патр, не встретив ни малейшего сопротивления. Эти иноземные воители в железных панцирях в шлемах, блестевших на ярком греческом солнце, верхом на грузных огромных конях, поднимавших при движении по широким дорогам столбы пыли, в плащах, казались цветными пятнами среди зелени равнины. Их вид должен был вызывать изумление и страх у местных жителей, заставляя бежать и прятаться вместо того, что оказать сопротивление и остановить их продвижение. А те продвигались вперед, разглядывая чужую страну, не зная, что может ожидать их на каждом повороте дороги, охватывая взглядом места, по которым они проходили, как орел, высматривает добычу. Они не были путешественниками, чтобы оценить в этих местах что-либо иное, кроме плодородных полей и возвышавшихся то тут, то там крутых скал, на которых видели в своем воображении только крепости, которые предстояло построить. Тщетно Геликон и Парнас на противоположном берегу залива возносили в выси свои прославленные в истории горы: они не пробуждали в рыцарях никаких воспоминаний, а древние греческие крепости, встреченные ими в пути от Сикиона и до Эгия, не были для них ничем, кроме бездушных остатков «допотопного племени гигантов»…

Патры, бывшие тогда одной из двенадцати византийских крепостей Пелопоннеса, вручили им свои ключи безо всякого сопротивления. Из крепости Патр, ставшей для них опорным пунктом, рыцари захватили все побережье Ахайи, Элиды и Мессении, а затем и внутренние области Пелопоннеса, дав всего лишь одно сражение на равнине у Мегалополя большому пешему и конному войску деспота Эпира Михаила и разгромив его…

Покинув Патры и направляясь в Олимпию, я пересек всю территорию восхитительной ахейско-элидской равнины, которая стала сердцем франкской «конкисты» и на которой князья ахейские устроили временно свою резиденцию. Плодородие и красота этой равнины ее настоящим раем. Фруктовые деревья, сосны, зеленые луга, цветы, эвкалипты, кипарисы, виноградники, масличные рощи – все оттенки зелени и все запахи растительного мира перемешиваются друг с другом и предстают перед взором на протяжении всего пути до Пиргоса. То узкая, то широкая равнина между горами и сочно-голубым морем кажется корзиной, которую рог изобилия наполнил плодами, цветами и зеленью. Текут воды, поют птицы, пасутся на лугах кони