Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Что, возможно, наиболее поразительно в этих событиях, так это то, как относительно мало они, по-видимому, дискредитировали политическую систему в целом. Снижение явки на выборах, безусловно, говорит об общей потере интереса к государственным делам, но это наблюдалось уже десятилетиями ранее по росту показателей воздержания от участия в выборах и снижению интенсивности политических споров. Настоящий сюрприз заключается не в появлении новой когорты правых популистских партий, а в их последовательной неспособности добиться большего, извлекая выгоду из развала и недовольства с 1989 года.

На то была причина. Европейцы, возможно, утратили веру в своих политиков, но в основе европейской системы правления есть нечто, на что даже самые радикальные антисистемные партии не осмелились напасть напрямую и что продолжает вызывать почти всеобщую преданность. Это нечто, безусловно, не Европейский союз, несмотря на все его многочисленные достоинства. Это не демократия: слишком абстрактно, слишком туманно и, возможно, слишком часто упоминается как изолированный объект для восхищения. И это не свобода или верховенство закона, которым на Западе уже много десятилетий ничто не угрожает серьезно и которые уже воспринимаются как должное молодым поколением европейцев во всех государствах – членах ЕС. То, что объединяет европейцев, даже когда они глубоко критикуют тот или иной аспект практической работы Евросоюза, – в разъединяющем, но показательном контрасте с «американским образом жизни» стало принято называть «европейской моделью общества».

XXIII. Разнообразие Европы

«С нашей стороны было бы мудро различать признаки своего времени, и, осознавая его нужды и преимущества, мудро приспосабливаться к нему. Давайте вместо того чтобы безумно вглядываться в неясную даль, на минутку остановимся и оглядим ту странную сцену, на которой мы стоим».

Томас Карлейль

«Творец Европы создал ее маленькой и даже разделил на крошечные части, чтобы наши сердца могли находить радость не в размере, а в многочисленности».

Карел Чапек

«В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы».

Федор Достоевский

Когда коммунизм пал, а Советский Союз прекратил существование, они забрали с собой не только идеологическую систему, но и политические и географические координаты целой части света. В течение 45 лет – за пределами живой памяти большинства европейцев – непростые итоги Второй мировой войны были заморожены. Случайное разделение Европы со всем, что оно повлекло за собой, стало казаться неизбежным. И теперь оно было полностью сметено. Оглядываясь назад, очевидно, что послевоенные десятилетия приобрели радикально иное значение. Когда-то воспринятые как начало новой эры постоянной идеологической поляризации, они теперь предстали тем, чем были: расширенным эпилогом европейской гражданской войны, которая началась в 1914 году, 40-летним периодом между поражением Адольфа Гитлера и окончательным разрешением незаконченного дела, оставленного его войной.

С исчезновением мира 1945–1989 годов его иллюзии стали более четкими. Широко разрекламированное «экономическое чудо» послевоенной Западной Европы вернуло региону положение в мировой торговле и производстве, которое он утратил в 1914–1945 годы, а темпы экономического роста впоследствии вышли на уровень, в целом сопоставимый с уровнем конца XIX века. Это было немалым достижением, но его нельзя назвать прорывом к бесконечному умножению благосостояния, как когда-то наивно полагали современники.

Кроме того, восстановление было достигнуто не вопреки холодной войне, а благодаря ей. Как и османская угроза в более раннее время, тень советской империи уменьшила Европу, но навязала выжившему огрызку преимущества единства. В отсутствие заточенных на востоке европейцев граждане Западной Европы процветали: свободные от каких-либо обязательств решать проблемы бедности и отсталости государств – преемников старых континентальных империй и защищенные американским военным зонтиком от политических откатов недавнего прошлого. При взгляде с востока это всегда казалось туннельным зрением. После краха коммунизма и распада советской империи подобное больше не могло существовать.

Напротив. Счастливый кокон послевоенной Западной Европы – с ее экономическими сообществами и зонами свободной торговли, ее обнадеживающими внешними союзами и отсутствием внутренних границ – внезапно оказался уязвимым, призванным реагировать на разочарованные ожидания потенциальных «еврограждан» на востоке и больше не связанным самоочевидными отношениями с великой державой по ту сторону западного океана. Вынужденным снова признать широкие восточные границы своего континента при создании эскиза общего будущего, западным европейцам пришлось вернуться в единое европейское прошлое.

В результате 1945–1989 годы приобрели второстепенное значение. Открытые военные действия между государствами, неотделимая черта европейского образа жизни на протяжении трехсот лет, достигли апокалиптических масштабов в период с 1913 по 1945 год: около 60 миллионов европейцев погибли в войнах или убийствах, спонсируемых государством, в первой половине XX века. Но с 1945 по 1989 год межгосударственные войны исчезли с европейской территории[754]. Два поколения европейцев выросли с немыслимым доселе впечатлением, что мир – это естественный порядок вещей. Как продолжение политики, война (и идеологическая конфронтация) была передана в распоряжение так называемому Третьему миру.

Тем не менее стоит напомнить, что, оставаясь в мире со своими соседями, коммунистические государства практиковали отличительную форму постоянной войны против собственных обществ: в основном в форме строгой цензуры, принудительного дефицита и репрессивного полицейского контроля, но время от времени переходя к открытому конфликту – в частности, в Берлине в 1953 году, в Будапеште в 1956 году, в Праге в 1968 году и в Польше от случая к случаю с 1968 по 1981 год и затем в условиях военного положения. Таким образом, в Восточной Европе послевоенные десятилетия выглядят по-другому в коллективной памяти (хотя не менее условно). Но по сравнению с тем, что было раньше, эта территория тоже пережила эпоху необычного, хотя и невольного, спокойствия.

Станет ли период после Второй мировой войны, который теперь быстро уходит в область памяти с наступлением новых мировых (бес-)порядков, объектом ностальгической тоски и сожаления, во многом зависит от того, где и когда вы родились. По обе стороны железного занавеса дети шестидесятых – то есть основная когорта поколения бэби-бумеров, родившихся между 1946 и 1951 годами, – безусловно, с любовью говорили о «своем» десятилетии и продолжали хранить приятные воспоминания и преувеличенное чувство его значимости. И на Западе, по крайней мере, их родители оставались благодарными за политическую стабильность и материальную безопасность той эпохи, контрастировавшие с ужасами, которые были ранее.

Но те, кто был слишком молод, чтобы помнить шестидесятые, часто возмущались солипсистским самолюбованием их стареющих мемуаристов; в то время как многие зрелые люди, жившие при коммунизме, вспоминали не только надежную работу, дешевую аренду и безопасные улицы, но также и, прежде всего, серое полотно растраченных талантов и рухнувших надежд. И по обе стороны пропасти были пределы того, что можно было восстановить из-под обломков XX века. Мир, процветание и безопасность, конечно; однако оптимистические убеждения более ранней эпохи века ушли навсегда.

Перед тем как покончить жизнь самоубийством в 1942 году, венский романист и критик Стефан Цвейг с тоской писал о