Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

а также рассматривать дела, возбужденные против решений судов низшей инстанции или даже против национальных правительств. Европейский суд, по сути, принял на себя многие полномочия и атрибуты общеевропейского апелляционного суда[734].

Как показывает пример Суда, тот скорее косвенный и отчасти непреднамеренный способ, которым возникали институты Союза, имел свои преимущества. Очень немногие юристы или законодатели даже в самых проевропейских государствах европейского «ядра» были бы готовы отказаться от верховенства местного права, если бы их попросили сделать это с самого начала. Аналогичным образом, если бы четко сформулированный «европейский проект», описывающий цели и институты Союза, как они впоследствии развивались, когда-либо был представлен отдельным избирателям государств Западной Европы, он, несомненно, был бы отклонен.

Преимущество европейской идеи в десятилетия после Второй мировой войны, таким образом, заключалось именно в ее неточности. Подобно «росту» или «миру» – с чем она тесно ассоциировалась в умах своих сторонников – «Европа» была слишком безобидной, чтобы вызвать эффективное противодействие[735]. Еще в начале 1970-х, когда президент Франции Жорж Помпиду впервые начал легкомысленно говорить о «Европейском союзе», министр иностранных дел Мишель Жобер однажды спросил своего коллегу Эдуарда Балладюра (будущего премьер-министра Франции), что именно это означает: «Ничего, – ответил Балладюр. – Но в этом-то и вся прелесть». Сам Помпиду отверг это как «расплывчатую формулу… чтобы избежать парализующих доктринальных споров»[736].

Конечно, именно эта расплывчатость формулировок в сочетании со слишком точной детализацией законодательных директив ЕС привела к дефициту демократии: европейцам трудно заботиться о Союзе, идентичность которого так долго была неясной, но который в то же время, кажется, посягает на каждый аспект их существования. И все же, несмотря на все его недостатки как системы непрямого управления, Союз имеет определенные интересные и оригинальные черты. Решения и законы могут приниматься на межправительственном уровне, но они реализуются национальными органами власти и через них. Все должно осуществляться по соглашению, поскольку нет никаких инструментов принуждения: никаких сборщиков налогов ЕС, никаких полицейских ЕС. Таким образом, Европейский союз представляет собой необычный компромисс: международное управление, осуществляемое национальными правительствами.

Наконец, хотя у Европейского союза нет ни средств, ни механизмов, чтобы предотвратить столкновения между его государствами-членами, само его существование делает эту идею несколько абсурдной. Урок о том, что война – слишком высокая цена за политическое или территориальное преимущество, уже был усвоен победителями после Первой мировой войны, хотя потребовалась вторая война, чтобы донести тот же урок до проигравшей стороны. Но то, что третья внутриевропейская война была бы катастрофической и, возможно, смертельной, не означает, что она не могла бы произойти, по крайней мере, в первые послевоенные годы.

Однако к концу столетия элиты и институты Европейского союза настолько переплелись и стали зависеть друг от друга, что вооруженный конфликт, хотя никогда не был невозможным, теперь представлялся вообще немыслимым. Вот почему «Европа» превратилась в объект устремлений таких потенциальных членов, как Латвия или Польша, путем бегства от их прошлого и страховым полисом на будущее. Но, по иронии судьбы, по той же причине собственные лидеры ЕС оказались глупо беспомощными, столкнувшись с реальностью войны на Балканах.

Унижение из-за Югославии[737] – напоминание о том, что Европейский союз не может избежать недостатков своих добродетелей. Не будучи государством, Союз смог объединить около 450 миллионов человек в единое, слабо артикулированное сообщество с поразительно малым количеством разногласий. Но поскольку это не государство – поскольку основная лояльность его граждан принадлежит стране, в которой они находятся, чьим законам они подчиняются, на чьем языке они говорят и чьи налоги они платят, – у ЕС нет механизма, чтобы выявить или обеспечить соблюдение собственных интересов безопасности.

Это не означает, что у «Европы» нет общей внешней политики. Напротив, Европейское сообщество и его преемник ЕС на протяжении многих десятилетий эффективно защищали свои интересы на международных форумах и от иностранных конкурентов. Но эти интересы с самого начала определялись в подавляющем большинстве посредством экономических – или, точнее, протекционистских – терминов. Европейские министры экономики и торговые комиссары вступили в открытую борьбу с Вашингтоном по поводу налоговых льгот для американских экспортеров или ограничений на импорт европейской продукции.

Более противоречивым было то, что ЕС также очень эффективно боролся за сохранение высоких внешних пошлин в защиту субсидируемых фермеров Европы – ограничивая открытую торговлю такими товарами, как сахар, например, в ущерб фермерам в Африке или Центральной Америке[738]. Но в то время как отдельные государства – члены ЕС – даже самые могущественные – с удовольствием переложили на Брюссель ответственность за демонстрацию экономических аргументов во Всемирной торговой организации и в других местах, они оставили за собой жизненно важный атрибут любого современного государства. У Европейского союза не существовало армии.

Отчасти это случайность истории. В начале 1950-х годов было много тех, кто считал, что в будущем западные европейцы могут и должны организовывать свои военные дела коллективно, – на заседании Консультативной ассамблеи Совета Европы в августе 1950 года Поль Рейно из Франции даже отстаивал идею о европейском военном министре. Но провал предложения о Европейских силах обороны (см. главу VIII) и включение Западной Германии в НАТО положили конец таким идеям на целое поколение. Вместо этого Западная Европа уютно устроилась под американским ядерным зонтиком.

После окончания Корейской войны и отказа от колониальной империи каждая западноевропейская страна сократила свой оборонный бюджет. С падением коммунизма расходы на армию достигли новых минимумов. В конце 80-х средняя доля расходов на оборону в бюджетах стран – членов НАТО уже снизилась до 3,4 % от ВНП; к 2003 году Дания тратила на оборону всего 1,6 % от ВНП; Италия – 1,5 %; Испания – всего 1,4 %. Только французы и британцы тратили значительно больше, хотя ни в одном случае расходы теперь не превышали 5 % – ничтожно мало по историческим меркам.

Более того, ни одна из армий Европы не находилась под «европейским» контролем и, вероятно, не будет находиться под ним в обозримом будущем, несмотря на объявленные в 2000 году планы создания европейских «сил быстрого реагирования». Хотя в течение нескольких лет существовал Европейский комиссар по внешним связям, после Амстердамского договора его функции дублировались (и его полномочия, таким образом, уменьшались) Верховным представителем по общей внешней политике и политике безопасности, подотчетным только Совету министров ЕС. И ни комиссар, ни Верховный представитель не имели никаких полномочий инициировать собственную политику, направлять вооруженные силы или выступать от имени внешней политики или министров государств-членов, если им не было дано предварительного распоряжения. Сардонический вопрос Генри Киссинджера, заданный им в начале десятилетия, – «Если я хочу позвонить в Европу, по какому номеру мне звонить?» – не утратил своей силы[739].

Но эти ограничения – тот факт, что, несмотря на свои размеры и богатство, ЕС не