Бегущий Орёл. Дева-воин - Джеймс Уиллард Шульц

дичи; я сделала то, что они делают с нами. Я должна, я буду радоваться, я буду гордиться тем, что я сделала в этот день!

С этими словами она повернулась и осмотрела седло убитого Вороны, сделанное из оленьего рога. Ремни для стремян были слишком длинными, и она укоротила их.

Затем остальные вернулись к нам. Видит Чёрное послал одного из наших людей на вершину холма понаблюдать за погоней за Вороной и за окрестностями, и тот вдруг замахал своей накидкой, привлекая наше внимание, а затем подал сигнал:

– Погоня окончена! Они убили Ворону!

– Хорошо! Хорошо! – знаками ответил Видит Чёрное. – Оставайся на вершине и наблюдай за окрестностями!

А потом он сказал нам:

– Теперь, пожалуй, мы можем отдохнуть, в чём так нуждаемся. Давайте соберём лошадей и поедем обратно к роднику.

Мы так и сделали, и на этот раз привязали всех лошадей, для которых у нас были веревки, на хорошем пастбище в лощине неподалеку от нас. Затем развели костёр, и несколько человек приготовили и поели еще мяса. Мы с Отаки уснули. Трое мужчин, которые преследовали и убили убегавшего Ворону, вернулись, и мы этого не слышали. Часовые на холме сменились, а мы об этом тоже не знали; наши старшие были добры к нам, они не будили нас, пока не пришло время ужина. Мы быстро встали, когда нас позвали, умылись в ручье, а затем поспешили приготовить немного мяса для нашего предводителя и для себя. Мы много ели, пили много воды и чувствовали себя сильными и готовыми к ночной скачке. В сумерках наблюдатель спустился с холма и сказал, что в округе всё спокойно. Мы удивились, что отряд Ворон, от которого мы ускользнули у реки, не нашли наш след и не вышли на него ещё до захода солнца. Больше мы их не видели.

В ту ночь лошади, наевшись хорошей травы и вдоволь напившись, не доставляли нам хлопот. Вскоре после рассвета мы вышли к Медвежьей реке Другой Стороны, где разбили лагерь, и весь день оставались в укрытии ивовой рощи. У нас снова было хорошее мясо, и его было много – самец антилопы, которого я убил, когда дежурил с Отаки; мы настояли на том, что сейчас для этого наша очередь. В полдень один из мужчин занял наше место, и мы отнесли мясо в лагерь и проспали до ночи.

От этого места до нашего лагеря было меньше ночи пути; мы, конечно, не хотели заходить в лагерь ночью – успешные военные отряды никогда этого не делали; поэтому мы оставались там, где были, еще долго после захода солнца, и я воспользовался этим временем, чтобы растянуть снятый для Отаки скальп на ивовую развилку с длинным прутом, а человек, убивший другого Ворону, проделал то же самое со своим скальпом.

Едва рассвело, когда мы добрались до вершины хребта, откуда открывался вид на большой лагерь, и там мы остановились и спешились; все мужчины достали свои военные наряды и головные уборы из мешков, в которых их несли, надели их и теперь выглядели храбрыми и красивыми. Я пожалел, что у меня нет военного наряда, но даже если бы он у меня был, это ничего бы не изменило, потому что прислужник не имеет права его носить. Всё, что оставалось нам с Отаки – только заплести волосы так аккуратно, как это было возможно без воды, и заново покрасить лица в священный красный цвет. Некоторые мужчины даже украсили своих лошадей орлиными перьями, вплетенными в гриву и хвост, и нанесли на плечи или ляжки животных отпечатки своих раскрашенных красной краской рук.

К тому времени, когда мы были готовы въехать в лагерь, над каждым вигвамом поднимался дым, а люди занимались утренними делами. Я вручил Отаки её скальп на ивовом пруте, и мы все сели на лошадей, расположились позади стада и начали спускаться по длинному пологому склону.

– Вождь, как насчет того, чтобы Отаки спела с нами победную песню? – спросил я нашего предводителя.

– Конечно, она будет петь! Никто из нас не имеет большего права спеть её, – ответил он, а затем, повернувшись к ней, сказал: – Ай! Пой вместе с нами! Пой громко! Радуйся! Гордись собой в этот день перед людьми, ибо ты совершила великие дела для нас и для себя!

И так во второй раз в своей жизни Отаки пели победную песню, мужскую песню, которую женщинам петь запрещалось. Мы начали петь, когда спускались по склону, сначала тихо, а потом все громче и громче, по мере того как подгоняемый табун всё быстрее и быстрее и приближался к лагерю. Люди увидели, что мы приближаемся, и побежали через всю равнину нам навстречу; все вигвамы были пусты. Они разделились на две длинные шеренги, и мы погнали своё табун между ними, а они столпились вокруг нас, выкрикивая наши имена, благодаря богов за наше благополучное возвращение, восхваляя нас за победу над врагом. Но я нигде не слышал имени Отаки, и снова и снова восклицал: – Называйте Отаки! Хвалите её больше всех! Она посчитала великие ку!

Но мне следовало бы поберечь дыхание! В этой огромной толпе возбужденных, кричащих людей никто меня не услышал. На краю толпы я увидел своих отца и мать, братьев и сестер Отаки и ее добрую помощницу, которые махали нам, но прошло некоторое время, прежде чем мы смогли пробиться к ним сквозь толпу. Но когда мы это сделали и меня смогли услышать, я крикнул им:

– Хвалите Отаки, а не меня! Она засчитала на Вороне удачный ку! Она убила его и получила его скальп, его ружьё и его лошадь!

Вы можете поверить, что они так и сделали, а её братья и сестры дико танцевали вокруг, крича:

– Отаки, ха! Отаки, хо! Девушку-вождя зовут Отаки, она убила врага!

И это был первый случай, когда девушка или женщина в нашем племени удостоились приветствия воинов. В суматохе, вызванной нашим возвращением, мало кто это услышал, или просто не обратил внимания, решив, что это просто глупая похвала родственников Отаки, которым любезно помогали мои отец и мать. Я был очень разочарован; я хотел, чтобы все почести достались моей почти сестре, которая полностью их заслужила.

Шум приветствия через некоторое время стих, и с помощью множества рук и протянутых веревок каждый из нас начал отбирать своих лошадей из приведённого табуна. Тогда-то я и услышал разговоры об Отаки.

– Зачем она уводит лошадей? – спрашивали меня снова и снова, и всегда я отвечал:

– Она уводит тех, которых сама вывела из