Мальчик со шпагой. Трилогия - Владислав Крапивин

Аида, Кинтель, Салазкин, каперанг Соломин, подъехавший минуту назад (лишь Феликса не было, опять где-то «выходил на…»).

Припадая на протез, Корнеич шагнул к мачте, потянул за собой Олега.

— Люди, вот… если кто не знает, это Олег Петрович Московкин. Тот человек, который тридцать два года назад создал «Эспаду». Сейчас он директор детского дома в Октябрьском. Там случилась беда… Помните, позавчера днем не стало электричества? Отключили целый район. Говорят, за долги. В это время в больнице шла операция, на сердце у мальчика. Аппарат «искусственное сердце» остановился, мальчик умер…

Тихо стало на мысу, мёртво. Только трепетали на яхтах паруса, да полоскались на мачте два флага. Оранжевый — флотилии «Эспада», сине-белый — сигнал гонок.

Корнеич послушал это полоскание, посмотрел на флаги и сказал:

— Мы ничем не можем помочь мальчику Тёме Ромейкину. Но у ребят из детдома и у Олега Петровича есть просьба. Чтобы наши барабанщики завтра в час похорон сыграли прощальный марш. Тёма не был у нас в «Эспаде», но вы все члены одного ребячьего сообщества на нашей Земле, должны сочувствовать друг другу. Понимать… Барабанщики не откажутся? Кто сможет поехать завтра в Октябрьское?

Восемь рук взлетели над мятыми беретами, над взлохмаченными головами. И не только восемь. Подняли руки еще многие, не только барабанщики.

Олег Петрович глуховато сказал:

— Спасибо, ребята… Я пришлю автобус. Только он маленький, там помещается человек пятнадцать, не больше. Смотрите сами…

Аида вдруг быстро встала рядом с Корнеичом, что-то шелестяще заговорила ему в щеку. Можно было разобрать: «…психологическая нагрузка… неоправданные стрессы…» Побледневший Кинтель подошел к ней с другой стороны и очень тихо попросил:

— Аида Матвеевна, заткнитесь, пожалуйста…

Она хлопнула губами.

Флаг-капитан Равиль Сегаев вдруг отчетливо скомандовал:

— Флотилия, внимание!

И круг (не линейка, не строй, но все равно флотилия) шевельнулся, обретая привычную слаженность. Равиль широким шагом подошел к мачте, размотал на железной утке флага-фал.

— Флотилия, на флаг! — в навалившемся молчании сказал Равиль.

Каждый поднял в салюте руку (даже Аида). И Московкин. Каперанг Соломин был без формы, без фуражки, в синей футболке с парусником «Седов». Он не мог приложить руку к козырьку и тоже поднял ее в салюте — так же, как тридцать лет назад, когда салютовал флагу в строю отряда.

Флаг пополз из-под клотика мачты и замер на ее середине…

Гонок в этот день больше не было…

Серебристый кораблик

Барабанщики надели черные рубашки.

Вообще-то эти рубашки носили в «Эспаде» в холодную пору — от осеннего до весеннего равноденствия. Летом в них было жарко. Но для нынешней поездки в Октябрьское они годились больше, чем оранжевые.

Словко тоже надел черную рубашку. И Кирилл Инаков. А Равиль Сегаев, который обычно ходил во флагманской синей куртке, сейчас пришел черной футболке. Они — Словко, Кирилл и Равиль решили ехать с барабанщиками. Вместе с ребятами поехали Корнеич, Кинтель и Салазкин.

Автобус из Октябрьского пришел к штабу на Профсоюзной улице к часу дня, как условились накануне. Кроме пожилого молчаливого шофера в нем была еще молоденькая воспитательница детдома с напряженным (и похоже, что заплаканным) лицом. Она объяснила, что сейчас Тёму отпевают в поселковой церкви.

— Приедем как раз, когда это закончится…

Восемь барабанщиков бесшумной цепочкой вошли в автобус, сели на жесткие клеенчатые сиденья, положили на колени большие, как бочонки барабаны с оранжевыми корабликами на черных лакированных боках, кто-то уперся в них подбородком, кто-то стал смотреть в окно. Молчали. Корнеич, Кинтель и Салазкин сели на заднее сиденье. Словко оказался впереди. Рядом — то ли случайно, то ли так подгадал — устроился Рыжик.

Воспитательница села рядом с водителем. Оглянулась, вполголоса спросила:

— Можно ехать?

— Да, пожалуйста… — откликнулся Корнеич.

Это «пожалуйста» сейчас показалось Словко странным, как из другого языка.

Поехали.

Автобус был очень старый, непонятно какой марки. Дребезжащий и тесный. Мест едва хватило на каждого. Пахло бензином. Словко и Рыжику дали венок из еловой хвои — у них впереди было чуть просторнее. Венок поставили на пол, прислонили к ногам. Иголки мягко покалывали кожу. Рыжик мизинцем тронул веточку и сказал шепотом:

— Пахнет лесом…

— Да… — шепнул Словко. И подумал, что конечно же Рыжик вспоминает ночной путь в лесу.

Рыжик сидел, упираясь подбородком в круглый бок барабана. Смотрел вперед, на стеклянную перегородку, за которой был виден морщинистый затылок водителя. Потом, не поворачиваясь к Словко, тихонько спросил:

— А почему нас не позвали на отпевание?

— Не знаю… Может, побоялись, что ребята устанут. Это ведь, наверно, долго… А может, не захотели, потому что в форме. Вдруг старушки в церкви зашипят…

— Почему?

— Мало ли… Скажут: вот пионеров принесло. Они ведь не разбираются…

Рыжик подумал.

— Я заходил в церковь в форме несколько раз. Никто не шипел…

— Ну, это где как…

День был хороший, без вчерашней жары, но солнечный. Ветерок влетал в полуоткрытые и скоро выдул бензинный запах. Барабанщики слегка оживились, негромко переговаривались, кто-то даже осторожно посмеялся… Было странно думать, что в такой вот ясный час, когда синеет небо и пролетает за стеклами густая зелень, где-то под темными сводами, среди огоньков-свечек лежит ничего не чувствующий мальчик и над ним творят скорбное песнопение…

— Словко… — осторожно сказал Рыжик. — А я еще никогда не видел… человека, который… неживой…

— Это не страшно, Рыжик. Просто… будто человек уснул, вот и все… — Словко помнил, как пять лет назад умерла бабушка и как ее хоронили.

— Ты не думай, я не боюсь…

— Я и не думаю. Уж если ты тогда в лесу не испугался…

Рыжик быстро повернул лицо к Словко, лег на барабан щекой.

— Как это не испугался? Я там знаешь как трясся…

— Ну и что? Все равно ведь шел…

— А что было делать… — Рыжик почесал щеку о натянутый шнур барабана.

Словко вспомнил слова из какой-то книжки — то ли о партизанах, то ли о полярниках:

— Рыжик, я где-то читал, что это и есть храбрость. Когда человек боится, но все равно идет… Во время шторма тоже бывает страшно. Ну и пусть. Главное, не бросать руль и шкоты…

Рыжик шевельнул головой, вроде бы кивнул. И не ответил. Казалось, что прислушивается к гулу внутри барабана…

Ехали недолго. Октябрьское было в двадцати километрах от Преображенска. Автобус миновал широкие, почти пустые улицы и выкатил на дорогу, ведущую к темной массе разлапистых сосен и вековых берез. Над макушками деревьев золотился церковный крест. Раньше Октябрьское называлось Вахрамеевкой, это было старое заводское поселение. И кладбище было старое…

Автобус остановился у каменных сводчатых ворот. За ними,