Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

европейской стране в то время радио регулировалось государством (во Франции национальная вещательная сеть закрывалась в полночь)[371]. Радиовещательные станции, передатчики и длины волн лицензировались и, как правило, принадлежали национальным правительствам: показательно, что немногие радиостанции, передающие из-за пределов национальных границ, обычно располагались на кораблях или островах и в просторечии назывались «пиратами».

Владение радиоприемниками, уже широко распространенное до войны, к 1960 году стало почти всеобщим: тогда в СССР на каждые пять человек приходилось одно радио, во Франции, Австрии и Швейцарии – одно на каждых четырех человек, в Скандинавии и Восточной Германии – одно на каждых три человека. Фактически, почти каждая семья имела радиоприемник[372]. Большинство домашних радиоприемников мало чем отличались от огромных, громоздких, ламповых беспроводных устройств межвоенных десятилетий. Обычно на семью приходилось по одному радиоприемнику. Он занимал главное место в гостиной или на кухне, и семья была вынуждена слушать его, собираясь в одном месте. Даже автомобильные радиоприемники мало что изменили в этом отношении – семья путешествовала вместе, слушала вместе, а родители выбирали программы. Таким образом, беспроводное радио было естественным консервативным средством массовой информации как по своему содержанию, так и по социальным моделям, которые оно поощряло и поддерживало.

Транзисторы все изменили. Транзисторные радиоприемники по-прежнему были редкостью в 1958 году – во всей Франции, например, их было всего 260 000. Но три года спустя, в 1961 году, французы владели 2,4 миллионами транзисторных радиоприемников. К 1968 году, когда девять из десяти человек во Франции имели радио, 2/3 этих радиоприемников были портативными моделями. Подросткам больше не нужно было сидеть со своими семьями, слушая новости и передачи, рассчитанные на вкус взрослых и запланированные на «семейные часы прослушивания», обычно после ужина. Теперь у них были собственные программы – Salutles Copains («Привет, ребята!») на французском национальном радио, Pick of the Pops («Выбор поп-музыки») на BBC и т. д. Индивидуальные радиоприемники порождали целевое вещание. И когда государственные радиосистемы оказались медленными в адаптации, «периферийные» радиостанции – Radio Luxemburg, Radio Monte Carlo, Radio Andorra, которые работали легально, но находились за пределами границ крупных государств и финансировались за счет коммерческой рекламы, – воспользовались этой возможностью.

Транзисторные радиоприемники на батарейках были легкими и портативными и поэтому хорошо подходили для эпохи растущей мобильности – их естественной средой обитания стали туристические пляжи или общественные парки. Но радио оставалось звуковым средством массовой информации, и его способность адаптироваться к веку, который все больше становился визуальным, была ограничена. Для пожилых людей радио оставалось основным источником информации, просвещения и развлечений. В коммунистических государствах радиоприемник также был единственным средством доступа, хотя и недостаточным, к неотредактированным цензурой новостям и мнениям: от Радио Свободная Европа, Голоса Америки и, прежде всего, Всемирной службы ВВС. Но молодежь повсюду теперь слушала радио, прежде всего, ради популярной музыки. Для остального они все больше обращались к телевидению.

Телевидение пришло в Европу постепенно, а в некоторых местах и довольно поздно. В Великобритании регулярное вещание началось в 1940-х годах, и многие люди смотрели коронацию королевы Елизаветы в июне 1953 года в прямом эфире по телевизору. К 1958 году было выдано больше телевизионных лицензий, чем радиолицензий: в стране насчитывалось 10 миллионов домашних телевизоров еще до начала 1960-х. Франция, напротив, могла похвастаться всего 60 000 телевизорами в июне 1953 года (в то время как в Западной Германии их было уже 200 000, а в США – 15 миллионов). Даже в 1960 году только одна французская семья из восьми имела телевизор, что составляло 1/5 от показателя Великобритании при сопоставимой численности населения. В Италии эти цифры были еще меньше.

В течение шестидесятых, однако, телевидение завоевало популярность почти везде – небольшие черно-белые телевизоры стали доступным и все более необходимым предметом домашней обстановки даже в самом скромном доме. К 1970 году в Западной Европе в среднем на четырех человек приходилось по одному телевизору – больше в Великобритании, немного меньше в Ирландии. В некоторых странах того времени – Франции, Нидерландах, Ирландии, Италии (крупнейшем производителе телевизоров и холодильников в Европе) – семья чаще имела телевизор, чем телефон, хотя по более поздним стандартам они смотрели его не слишком много: 3/4 взрослых итальянцев проводили у экрана менее 13 часов в неделю. Две семьи из трех в Восточной Германии имели телевизор (тогда как холодильник был меньше, чем у половины); чехи, венгры и эстонцы (которые могли смотреть финское телевещание еще с 1954 года) были лишь немного позади.

Влияние телевидения было сложным. Его тематика поначалу не отличалась особенной новизной – государственные телеканалы гарантировали, что политическое и моральное содержание программ для детей и взрослых строго регулировалось. Коммерческое телевидение появилось в Великобритании в 1955 году, но в других местах оно возникло гораздо позже, и в большинстве европейских стран вопрос о подключении частных телеканалов не стоял до 1970-х годов. Большинство телевизионных программ в первые десятилетия существования СМИ были обыденными, скучными и весьма покровительственными – подтверждающими, а не подрывающими традиционные нормы и ценности. В Италии Филиберто Гуала, глава RAI (Radio Audizioni Italiane – итальянская национальная вещательная сеть) с 1954 по 1956 год, дал указание своим сотрудникам, что их программы «не должны подрывать институт семьи» или изображать «отношения, позы или детали, которые могут пробудить низменные инстинкты»[373].

Выбор был очень небольшим – один или в лучшем случае два канала в большинстве регионов, и вещание длилось только несколько часов днем и вечером. Тем не менее телевидение было средством социального взрыва. Оно внесло огромный вклад в прекращение изоляции и невежества отдаленных общин, предоставив всем одинаковый опыт и общую визуальную культуру. Быть «французом», «немцем» или «голландцем» теперь было чем-то, что формировалось не столько начальным образованием или общественными празднествами, сколько пониманием страны, почерпнутым из изображений, ворвавшихся в каждый дом. Так, «итальянцы», к добру или к худу, были выкованы больше общим опытом просмотра спортивных состязаний или развлекательных шоу на RAI, чем столетием существования единого национального правительства.

Прежде всего, телевидение принесло национальную политику в каждый дом. До появления телевидения политика в Париже или Бонне, Риме или Лондоне была элитарным делом, которым занимались далекие лидеры, известные только по их бестелесным голосам по радио, безжизненным газетным фотографиям или кратким, стилизованным появлениям в шаблонных новостных киножурналах. Теперь, менее чем за два десятилетия, политическим лидерам пришлось стать «дружелюбными к телевидению»: способными передавать авторитет и уверенность, симулируя эгалитарную непринужденность и теплую фамильярность перед лицом массовой аудитории. К такому представлению большинство европейских политиков оказались гораздо хуже подготовлены, чем их американские коллеги. Многие политики старшего возраста с треском провалились, столкнувшись с телекамерами. Более молодые, лучше адаптирующиеся претенденты получили огромную выгоду. Как заметил в мемуарах британский консервативный политик Эдвард Хит в связи с успехом в СМИ его заклятого врага, лидера Лейбористской партии Гарольда Вильсона: телевидение было «открыто для злоупотреблений со стороны любого шарлатана, способного манипулировать