Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

гордился, и многие чувствовали, что военному успеху препятствовало настойчивое требование ООН передать власть путем переговоров. Эти события очень быстро провалились в дыру национальной памяти.

В долгосрочной перспективе вынужденный уход голландцев из колоний способствовал росту национальных симпатий к «Европе». Вторая мировая война продемонстрировала, что Нидерланды не могут оставаться в стороне от международных дел, особенно своих крупных соседей, а потеря Индонезии стала своевременным напоминанием о реальном положении страны как маленького и уязвимого европейского государства. Сделав из нужды добродетель, голландцы превратились в крайне восторженных сторонников европейской экономической, а затем и политической интеграции. Но этот процесс не прошел безболезненно и не был мгновенным переключением коллективных чувств нации. До весны 1951 года военные расчеты и расходы послевоенных голландских правительств были направлены не на европейскую оборону (несмотря на участие Нидерландов в Брюссельском договоре и НАТО), а на удержание колоний. Лишь медленно и с некоторым скрытым сожалением голландские политики стали уделять внимание исключительно европейским делам и отказываться от своих старых приоритетов.

То же самое справедливо, в той или иной степени, для всех колониальных и бывших колониальных держав Западной Европы. Американские ученые, проецируя опыт и заботы Вашингтона на остальной Запад, иногда упускают из виду эту отличительную черту Европы после Второй мировой войны. В Соединенных Штатах именно холодная война имела значение: и внешние, и внутренние приоритеты, а также риторика отражали это. Но в Гааге, Лондоне или Париже те же самые годы были наполнены дорогостоящими партизанскими войнами в обширных и все более неуправляемых колониях. Стратегической головной болью на протяжении большей части 1950-х годов стали движения за национальную независимость, а не Москва и ее амбиции, хотя в некоторых случаях они пересекались.

Французская империя, как и Британская, получила выгоду от перераспределения после 1919 года азиатских и африканских владений, захваченных у побежденных Центральных держав. Таким образом, в 1945 году освобожденная Франция снова правила Сирией и Ливаном, а также значительными участками Африки к югу от Сахары и некоторыми островами в Карибском бассейне и Тихом океане. Но «драгоценностями» имперской короны Франции были ее территории в Индокитае и особенно давние французские поселения вдоль средиземноморского побережья Северной Африки: Тунис, Марокко и прежде всего Алжир. Однако во французских исторических текстах положение колоний было, возможно, более двусмысленным, чем по ту сторону Ла-Манша. Это происходило отчасти потому, что Франция была республикой, в которой имперскому владычеству не было места, отчасти потому, что многие из ранних завоеваний Франции уже давно были захвачены англоговорящими правителями. В 1950 году миллионы французов все еще помнили «Фашодский кризис» 1898 года, когда Франция отказалась от конфронтации с Великобританией из-за контроля над Египтом, Суданом и Верхним Нилом. Говорить об Империи во Франции означало напоминать не только о победах, но и о поражениях.

С другой стороны, французским школьникам настойчиво преподносили образ самой «Франции» как трансокеанского целого, места, где гражданские и культурные атрибуты французскости доступны всем, где в начальных школах от Сайгона до Дакара рассказывали о nos ancêtres les Gaulois («наших предках галлах») и провозглашали – хотя бы в принципе – достоинства плавной культурной ассимиляции, которая была якобы совершенно немыслима для правителей британских, голландских, бельгийских, испанских или португальских колоний[313]. Говорилось, что только во Франции власти метрополии могут всерьез относиться к самым ценным колониальным владениям не как к чужой земле, а как к административному продолжению самой Франции. Таким образом, «Алжир» был всего лишь географическим выражением; территория, которую он занимал, представляла собой три департамента Франции (в которых, однако, только их европейские жители пользовались полными гражданскими правами).

Во время войны французы, как и британцы и голландцы, были вынуждены отдать японцам свои ценные колонии в Юго-Восточной Азии. Но в случае с французами японская оккупация произошла поздно – до марта 1945 года Французский Индокитай оставался под опекой властей Виши – и в любом случае была несравненно менее травматичной, чем собственное поражение Франции в 1940 году. Французское унижение в Европе подчеркивало символическое значение заморской империи: если французы в своих собственных глазах не превратились полностью в «беспомощную, безнадежную массу протоплазмы» (описание Эйзенхауэра в 1954 году), то это в значительной степени объяснялось их сохранившимся статусом ведущей колониальной державы, который имел определенную важность.

В начале февраля 1944 года на конференции в Браззавиле де Голль восстановил присутствие Франции в Африке. В столице Французской Экваториальной Африки, отделенной рекой от Бельгийского Конго, лидер «Свободной Франции» выразил свое видение колониального будущего Франции характерным образом:

«Во Французской Африке, как и в каждой стране, где люди живут под нашим флагом, не может быть настоящего прогресса, пока жители не смогут извлечь из него моральную и материальную выгоду на своей родной земле, пока они не смогут подняться шаг за шагом до такого уровня, на котором смогут участвовать в управлении своими делами. Долг Франции – добиться этого».

Что именно имел в виду де Голль, осталось, как это часто бывало, неясным, возможно, намеренно. Но, конечно, все поняли, что он говорил про колониальное освобождение и даже полную автономию. Обстоятельства сложились благоприятно. Французское общественное мнение не было враждебно по отношению к колониальным реформам – резкое осуждение практики принудительного труда Андре Жидом в его «Путешествии в Конго» (1927) способствовало осведомленности довоенной общественности о европейских преступлениях в Центральной Африке, – в то время как американцы создавали грозный антиколониальный шум. Госсекретарь США Корделл Халл в тот же период одобрительно высказался о перспективе международного контроля над менее развитыми европейскими колониями и раннего самоуправления для остальных[314].

Реформистские разговоры в бедной, изолированной франкоязычной Африке мало что стоили, особенно до того, как сама метрополия была освобождена. Юго-Восточная Азия – другое дело. 2 сентября 1945 года Хо Ши Мин, лидер вьетнамских националистов (и один из основателей Французской коммунистической партии, благодаря своему присутствию в юности на ее декабрьском съезде 1920 года в Туре), провозгласил независимость своей нации. В течение двух недель после этого британские войска начали прибывать в южный город Сайгон, а месяц спустя за ними последовали французы. Тем временем северные районы Вьетнама, до сих пор находившиеся под контролем Китая, в феврале 1946 года были возвращены французам.

На этом этапе появилась серьезная перспектива достижения автономии или независимости мирным путем, поскольку власти в Париже начали переговоры с представителями националистов. Но 1 июня 1946 года французский адмирал и местный полномочный представитель Тьерри д’Аржанльё в одностороннем порядке провозгласил отделение Кохинхины (южной части страны) от севера, где доминировали националисты. Тем самым он саботировал робкие попытки собственного правительства достичь компромисса и прекратил правительственные переговоры с Хо Ши Мином. Осенью того же года французы разбомбили гавань Хайфона, националистический Вьетминь[315] напал на французов в Ханое, и началась Первая Вьетнамская война.

Послевоенная борьба Франции за восстановление власти в Индокитае обернулась политической и военной катастрофой. Хо Ши Мин получил двойное признание среди французских левых: как борец за национальную независимость и как коммунистический