Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

артикуляция.

[J 54, 1]

К бегству от образов и теории удивления, которую Бодлер разделял с По: «Аллегории устаревают, потому что ошеломляющее является частью их сущности». Ряд аллегорических произведений эпохи барокко представляет собой своего рода бегство от образов.

[J 54, 2]

О вводящей в оцепенение тревоге и бегстве от образов: «Барочной лирике присуще то же движение. В ее стихотворениях „нет поступательного движения, есть набухание изнутри“ [1344]. Чтобы противостоять погружению, аллегоричности приходится развертываться каждый раз по-новому и каждый раз обескураживая» [1345]. Walter Benjamin. Ursprung des deutschen Trauerspiels. S. 182 [1346].

[J 54, 3]

Если метафизически определить схему аллегории в соответствии с ее тройственной иллюзорной природой как «кажимость свободы – во вкушении запретного; кажимость самостоятельности – в отпадении от общности благочестивых; кажимость бесконечности – в зияющей пустотой бездне зла» (Ibid. S. 230), то нет ничего проще, чем вписать в эту схему целые группы бодлеровских стихотворений: первую представит цикл «Цветы Зла», вторую – цикл «Мятеж», третью без труда составит «Сплин и идеал».

[J 54, 4]

Образ цепенящей тревоги в барокко предстает «безутешной смятенностью лобного места, прочитываемой как схема аллегорических фигур на тысячах гравюр и описаний того времени» (Ibid. S. 232).

[J 54, 5]

О нетерпеливости Бодлера можно судить по «Осеннему сонету»: «Сердце мое, которое всё раздражает / За исключением невинности древнего зверя» [1347].

[J 54, 6]

Опустошенные, лишенные своей сути переживания: «В конце концов, мы, чтобы утопить / Смятение в бреду, / Мы, жрец горделивый Лиры, / Пили, не испытывая жажды, / Ели, голодом не мучась». «Полночные терзания» [1348].

[J 54, 7]

Искусство в свете аллегорического рассмотрения предстает, по сути, нагим и строгим:

– Когда последний Суд свершится,

Свои цветы, свою пшеницу

Судье высокому яви,

Чтоб он твои увидел гумна,

Чтоб оценил твои цветы. —

Он их приветит с высоты,

И Ангелы одобрят шумно.

«Расплата» [1349]. Сравнить со «Скелетом-землеробом» [1350].

[J 54, 8]

К «sectionnement étrange du temps» [1351] – заключительная строфа «L’avertisseur» [1352]:

Надейся, иль ропщи от муки —

Всю жизнь ты слышишь каждый миг

Остерегающий язык

Невыносимо злой гадюки [1353].

Сравнить «Часы» и «Парижский сон».

[J 54a, 1]

О смехе:

Один спихнуть его с постели норовит.

Другой смеется над разорванной страницей!

То Правда страшная сама на нас глядит.

На картину «Тассо в темнице» Эжена Делакруа [1354]

Он без гримас, он не смеется,

Как Мефистофель и Мельмот.

Их желчь огнем Алекто жжет,

А в нас лишь холод остается.

К портрету Оноре Домье

[J 54a, 2]

Злая усмешка из облаков в «Беатриче»: «Шепчась и хохоча в зловещей тишине, / Они злословили бесстыже обо мне» [1355].

Не мой ли голос режет слух

Среди божественных созвучий

Из-за Иронии скрипучей

Терзающей бессильный дух?

Гэутонтиморуменос [1356]

[J 54a, 3]

Красота: под ней подразумевается неподвижность, оцепенение. Вовсе не волнение, к которому прикован взор аллегориста.

[J 54a, 4]

О фетише:

Блеск редкостных камней в разрезе этих глаз…

И в странном, неживом и баснословном мире,

Где сфинкс и серафим сливаются в эфире,

Где излучают свет сталь, золото, алмаз,

Горит сквозь тьму времен ненужною звездою

Бесплодной женщины величье ледяное.

«…В струении одежд мерцающих ее» [1357].

[J 54a, 5]

В эти косы тяжелые буду я вечно

Рассыпать бриллиантов сверкающий свет,

Чтоб, ответив на каждый порыв быстротечный,

Ты была как оазис в степи бесконечной…

Волосы [1358]

[J 54a, 6]

Бодлер, встретив в столице чахоточную негритянку [1359], гораздо тоньше уловил суть колониализма Второй империи, чем Дюма, отправившийся на корабле в Тунис по особому поручению Сальванди [1360].

[J 54a, 7]

Общество Второй империи:

Там те же крики жертв и палачей забавы,

Дым пиршества и кровь всё так же слиты там;

Всё так же деспоты исполнены отравы,

Всё так же чернь полна любви к своим хлыстам.

Путешествие [1361].

[J 55, 1]

Облака в «Путешествии» (IV, 3) [1362].

[J 55, 2]

Мотив осени: l’ennemi [1363], l’imprévu [1364], semper eadem [1365].

[J 55, 3]

Сатана в «Литаниях»: «grand roi des choses souterraines» [1366].

Сквозь граниты умеющий в недрах прозреть / Арсеналы, где дремлют железо и медь [1367].

[J 55, 4]

Теория недочеловека [Untermensch] Гранье де Кассаньяка, затрагивающая Авеля и Каина [1368].

[J 55, 5]

К христианскому происхождению аллегории: в «Мятеже» для нее не нашлось места.

[J 55, 6]

К аллегории: «Амур и череп. Старинная виньетка» [1369]. Фантастическая гравюра.

[J 55, 7]

– Ласкали небеса, сияло гладью море;

Но видел я вокруг лишь мрак да крови ток,

И, словно саваном, мне сердце обволок,

Венера, страшный смысл представших аллегорий.

Поездка на Киферу [1370]

[J 55, 8]

«Закаляя стоически нервы свои». («Семь стариков».) [1371]

[J 55, 9]

«Семь стариков» – о вечном повторении того же самого. Хор девушек.

[J 55, 10]

Список аллегорий: Искусство, Любовь, Наслаждение, Раскаяние, Скука, Разрушение, Сейчас, Время, Смерть, Страх, Скорбь, Зло, Истина, Надежда, Месть, Ненависть, Уважение, Ревность, Размышление.

[J 55, 11]

«Неотвратимое» [1372] – каталог эмблем.

[J 55, 12]

Аллегории олицетворяют то же самое, что извлекает товар из человеческого опыта в этом столетии.

[J 55, 13]

Желание уснуть. «Я ненавижу страсть, мне больно от ума». «Осенний сонет» [1373].

[J 55, 14]

Разглядывай руно: в нем каждый завиток —

Брат шевелюры неуемной,

О этот мягкий мрак, податливый поток

Беззвездной Ночи, Ночи темной!

«Что обещает ее лицо…» [1374]

[J 55, 15]

«Головокружительная лестница, где в бездне гибнет его душа». «На картину «Тассо в темнице» Эжена Делакруа [1375].

[J 55, 16]

Тяга, которую испытывал Бодлер к позднеримской словесности, связана, вероятно, с его страстью к аллегории, которая переживала в эпоху раннего Средневековья свой первый расцвет.

[J 55, 17]

Пытаться судить об остроте ума Бодлера по его философским экскурсам, как это делал Жюль Леметр, весьма опрометчиво. Бодлер был плохим философом, чуть более удачным теоретиком в вопросах искусства, однако непревзойденным он был лишь мечтателем. От мечтателя у него стереотипность мотивов, непоколебимость в преодолении препятствий, готовность в любой момент поставить образ на службу мысли.