журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №1 1996 г. - Вячеслав Крапивин

Первым делом кокнут Вошь Народов,

Ну и Вас пристукнут заодно,

Николай Иванович Говно!

Трудно себе даже представить, как звучали эти строки, да и строки второго стихотворения, в котором шла речь об ужасах лагерной Колымы, как звучали эти строки для единственного, надо полагать, слушателя, находившегося в кабинете, — их автора...

„Повторяю, — ответил Португалов на приведенный выше вопрос Зелен-ко, — что автором этих вредных, антисоветских документов являюсь я и признаю, что эти „стихотворения" были мною прочитаны нескольким человекам из числа моих знакомых".

Зеленко: „Припомните, кому персонально Вы читали названные контрреволюционные „произведения"?"

Португалов: „Будучи еще в заключении эти стихотворения я читал заключенным в то время — Гладкову Л., Левандо Юрию Ивановичу, Колесникову Тимофею и др., а после освобождения из Севвостлагерей, примерно в 1943 году, лично прочел эти „стихотворения"— Ханне Прониной и по ее просьбе изложил эти же „стихи" на бумаге."

Вот и снова прозвучало у нас имя этой женщины — в контексте, который весьма определенно дает понять о ее особой роли в этом деле, что будет еще и еще раз подтверждаться впоследствии. А пока вкратце о ее судьбе — по материалам личного дела работника Дальстроя Прониной-Алексеевой Ханны Иосифовны.

Судьба этой женщине выпала не из легких. В ней — по крайней мере, в первые тридцать пять лет — было все: и раннее сиротство, и раннее, вынужденное приобщение к труду, и серьезные болезни, превратившие ее в инвалида, и многолетние, видимо, тоже вынужденные скитания по стране, не слишком удавшаяся личная и семейная жизнь, девять месяцев магаданской тюрьмы... И как бы ни отнесся читатель к личности этого человека после того, как я приведу документы, несомненно уличающие X. И. Пронину не только в доносительстве — предательстве того, кто ее любил, он, мой читатель, я думаю, все же не откажет этой женщине в незаурядности, жизненной силе, позволявшей ей стойко держаться в испытаниях, не откажет и в уме, и не малом обаянии.

X. И. Пронина (девичья фамилия, возможно, Лидман — в рукописной автобиографии это слово читается не вполне определенно) родилась в 1909 году в селе Красный Яр Барабинского района Омской области, в еврейской то ли крестьянской, то ли мещанской семье. „Отец и мать крестьяне, — писала она в автобиографии в 1939 году. — До 1909 года работали у купцов Кладнецких. В 1909 или 1911 году отцу дали лавку на выплату. Знаю, что в 1913 году лавка сгорела и мы остались нищими. В 1915 году переехали в г. Канск, где отец служил, а мать (неграмотная) занималась домашним хозяйством. В 1920 отец оставил семью, а в 1924 году, работая в Омске директором хлебопродукта (так в документе — А. Б.), умер“. „С 1920 г. воспитывалась у брата, комсомольского работника, — указывает Ханна Иосифовна в автобиографии, составленной сразу после прибытия на Колыму, в ноябре 1935 года. — В 1926 году окончила 9-летку в г. Томске. В 1925 году вступила в комсомол. С 1926 года начала самостоятельную жизнь. В Нагаево приехала с мужем. Буду работать после назначения мужа".

В приложении к этому документу Пронина указала, что по профессии она газетный работник, образование среднее (та же девятилетка).

Прибывших тогда, 31 октября 1935 года, пароходом „Сучан“, разместили в Парке культуры и отдыха имени Генриха Ягоды.

До Колымы на журналистской работе она была неполных два года — с октября 1933 по сентябрь 1935 года — состояла инструктором-организатором редакции газеты „Сибирский гудок“, органа Политотдела Томской железной дороги.

А началась ее трудовая деятельность сразу же после окончания школы — с должности пионервожатой в пионер-коммуне, куда она была направлена Томским горкомом комсомола. Несколько позднее X. Пронина работает в детском доме для трудновоспитуемых детей — сначала так же пионервожатой, затем заведующей детским домом, „...где проработала до 1929 года, рождения сына, — продолжает Ханна Иосифовна свою автобиографию в 1939 году. — В 1929 г. уехала с мужем-командиром в Бурят-Монголию“.

Вот тут и начинаются ее перемещения по стране, вслед за мужем — за Бурят-Монголией следует Урал, затем Севастополь, куда мужа направляют на учебу, затем Дальний Восток, Н.-Уссурийск... В.эти годы X. Пронина осваивает профессию почтового работника: ответственный экспедитор, контролер газетной экспедиции, зав. газетной экспедицией.

„В Ворошилове (он же Н. Уссурийск — А. Б.), — пишет Ханна Иосифовна в автобиографии, — до сентября 1932 года заведовала газет, экспедицией, была секретарем ячейки ВЛКСМ связи и председателем рабочкома связи. В сентябре уехала в Томск в отпуск. В это время мой муж женился (вот те раз, посочувствуем мы молодой женщине, оставшейся с трехлетним ребенком на руках — А. Б.). Я осталась в Томске на заводе горного оборудования тех. учетчиком механического цеха. В феврале была избрана секретарем ячейки (видимо, опять комсомола — А. Б.) и до отзыва в политотдел Томской дороги (1933 год, октябрь) была секретарем.

С 1933 года по 1935 г., сентябрь, работала лит. работником — инструктором-организатором газеты „Сибирский Гудок".

В 1935 г. выехала с, мужем на Колыму и с момента приезда работала в ред. „Советской Колымы".

Мужем (вторым) Ханны Иосифовны стал Серафим Семенович Пронин, дорожник-изыскатель, заключивший договор с Дальстроем еще в марте 1934 года. Ханна Иосифовна познакомилась с ним, когда он был в отпуске на „материке". Серафим Семенович усыновил ее сына Игоря.

И еще одна фраза требует уточнения. Видимо, на первых порах X. Пронина работала в газете нештатно, так как в ее расчетной книжке, хранящейся в личном деле, присутствуют сведения о работе и зарплате лишь по одному месту работы — в Управлении дорожного строительства (пос. Мякит), куда она была принята на должность зав. общим отделом с 19 ноября 1935 года.

Начальником УДС в то время был небезызвестный И. Запорожец, один из руководителей ленинградского УНКВД, репрессированных вскоре после убийства Кирова и тогда же направленных на Колыму. Все они, на первых порах, получили в дальстроевской системе заметные должности — Горин-Лундин стал исполнять обязанности начальника местного УНКВД, Мосевич ведал в этой организации секретно-политическим отделом, Медведь руководил Южным горно-промышленным управлением. Они исчезнут со своих должностей, с Колымы, уйдут из жизни и даже из истории, потому что финалы их судеб до сих пор неизвестны, — через два года, в конце 1937-го.

В середине апреля 1936 года начальник УДС Запорожец составил письмо на имя всесильного начальника УРО (учетно-распределительный отдел) Севвостлага Майсурадзе (он тоже сгинет — вероятно, в лубянских застенках — в 1938 году):