Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России - Татьяна Юрьевна Борисова

адвокат соглашался с тем, что Ермолов как основной спонсор кружка Ишутина совершал преступные действия, но при этом подчеркивал юридические основания для того, чтобы судьи проявили милость и предусмотренное законом снисхождение к искреннему раскаянию подсудимого. В целом обозначенная Петренко линия защиты с четырьмя ключевыми элементами в разных версиях прослеживалась почти в каждой адвокатской речи на процессе. Юношеская неопытность подсудимых (1) и преступное влияние старшего Ишутина (2) в отсутствие должного попечения старших (3) при условии искреннего раскаяния (4) позволяли просить у суда снисхождения.

Интересно сопоставить, как, защищая по назначению суда двух очень разных подсудимых, адвокат Краузольд прилаживал индивидуальные обстоятельства под общий сценарий защиты раскаявшегося блудного сына. Говоря о двадцатилетнем выходце из государственных крестьян Саратовской губернии, а ныне слушателе Петровской земледельческой академии Феофане Алексеевиче Борисове, Краузольд однозначно снимал с него ответственность за участие в собраниях ишутинского кружка:

при таком отсутствии всякого понимания жизни, мог ли Борисов взвешивать смысл и значение того, что он слышал на сходках[806].

У другого подзащитного Краузольда – князя Варлаама Джан-Аслановича Черкезова – с выходцем из крестьян Борисовым, кажется, не было ничего общего, кроме молодого возраста и опыта обучения в гимназии, который позволил им обоим в 1866 году стать слушателями Петровской земледельческой академии. Но в речи адвоката князь Черкезов в свои «всего 20 лет» тоже был представлен как невиновный, поскольку, «уроженец Закавказского края, он был брошен вдали от родины и родителей, которые могли бы руководить его, как он сам выражается, „по бурному пути юношеской жизни“»[807].

Для обоих своих подзащитных адвокат просил «милости» у суда:

Насколько исполнится надежда Борисова на отеческое наказание решит суд, во всяком случае, при изложенных мной обстоятельствах подсудимый может быть вполне уверен, что суд над ним будет не только праведный, но и милостивый[808].

Если августейший монарх и накажет его (Черкезова. – Т. Б.) за посещение сходок членов Организации, то накажет как отец заблудшего сына. Да будет воля Господня и да совершится суд Царя[809].

Анализ защитительных речей показывает, что эту же стратегию развивало большинство адвокатов. Они подчеркивали, что их подзащитные стали «жертвами» преступных идей Ишутина, когда им было «всего» девятнадцать или двадцать лет. Однако не всегда сами подзащитные были согласны с оправданием своей безответственности по причине малолетства и легкомысленности. Казус кандидата московского университета Николаева, готовившегося стать магистром юриспруденции, представляет собой интересное исключение.

Спор подзащитного со своим защитником

На казус Николаева обратил внимание в своих воспоминаниях о каракозовском процессе адвокат Д. В. Стасов. Он передал историю препирательства подсудимого Николаева с защитником как забавный и даже смешной курьез:

Адвокат в своей речи, разумеется, старался умалить приписываемую Николаеву вину и объяснял разные высказывавшиеся им на допросах идеи молодостью, необдуманностью и т. д. Затем председатель суда Гагарин спросил Николаева, как он спрашивал каждого подсудимого, не хочет ли он что-то прибавить. На это, Николаев заявил, что «совершенно не согласен с защитником» и стал развивать социалистические теории. Гагарин пытался его остановить: «Молодой человек, остановитесь, ваш защитник так прекрасно объяснил ваши побуждения и ваш образ мыслей». Но насилу остановил его[810].

Однако этот эпизод, описанный спустя сорок лет как милый курьез, в стенах Петропавловской крепости выглядел совсем иначе. Подсудимый Николаев, выпускник юридического факультета, не соглашался с просьбой защитника о милости отеческого суда и уверенно спорил с неправильной интерпретацией своих взглядов и действий. Протокол фиксировал драматический момент несогласия подсудимого с теми историями, которые рассказывали про него его бывшие товарищи и защитник.

Петру Николаеву, так же как Борисову и Черкесову, суд назначил адвоката Краузольда. Как мы знаем, в своей защите тот развивал уже известный нам сценарий мотивированной просьбы о милостивом суде для раскаявшегося блудного сына, описанный выше на примере Борисова и Черкезова. Но защита Краузольдом Николаева отличалась тем, что, в отличие от большинства обвиняемых, сам подзащитный был хорошо образован и даже имел свою теоретическую программу социальных преобразований в России. В своей речи Краузольд подчеркивал феноменальную тягу Николаева к знаниям. Самостоятельно подготовившись к поступлению в гимназию, Николаев окончил ее с золотой медалью и после двух лет на математическом отделении выпустился кандидатом юридического факультета. Пересказав эти уже известные суду по материалам следствия обстоятельства, Краузольд сделал важные дополнения:

Я должен прибавить, что, добывая уроками всего содержания каких-нибудь 10–15 рублей в месяц, Николаев принужден был занимать угол в одной комнате с другими жильцами. Здесь ему приходилось спина об спину лежать с нищими и он впервые увидел нищету в полной ее наготе. Эта картина произвела на его юную, впечатлительную, пылкую душу потрясающее действие. Его с этой минуты, как говорит он, неотлучно стала преследовать мысль: неужели общество не найдет средство к уничтожению этой страшной общественной язвы – бедности, гнездящейся в его недрах? Николаев надеялся открыть это средство изучением социальных наук и с этой целью стал читать Прудона, Лассаля, ошибочно считая их истинными представителями экономической науки[811].

Картина страданий образованного, но бедного молодого человека, проникнувшегося нагой бедностью, напоминает другой «телесный» образ русской общности, возникший сразу после покушения. Вспомним, как «Отечественные записки» в большой редакционной статье писали о прогуливавшемся в Летнем саду императоре и подчеркивали, что нигде больше в Европе правители не могли безопасно прогуливаться в общественных местах. Автор так хотел подчеркнуть уникальную степень доверия российского императора к подданным, что изображал несуществующее, утверждая, что все подданные могли прикоснуться к монарху («платьем к полам его одежды»).

Конечно, доверительная близость царя и подданных в столице была риторическим преувеличением патриотического толка. На фоне идиллического изображения единения доброго царя и довольного народа картины из жизни нищих, спящих вповалку в трущобах блестящих столиц, приведенные адвокатом на суде, взывали к чувству справедливости судей. При этом подобные картины несчастной бедности, которые рисовал в своей речи защитник, уже встречались на процессе. Так, например, обвиняемый Кичин рассказывал о своей убогой комнате уже привычными для читающей публики фразами о нищенской жизни большинства студентов[812].

Показывая, что образованный Николаев пытался ложным путем иностранных теорий решить противоречие между прогрессивными реформами и нагой бедностью, Краузольд призывал суд к милостивому приговору запутавшемуся студенту. Он подчеркивал, что «в искренности увлечения Николаева ложными социалистическими теориями мы сомневаться не можем». Так же как и остальные обвиняемые, Николаев в речи адвоката из преступника превращался в жертву, к которой по воле монарха необходимо проявить милость:

Да, Николаев жертва