Записки сестры милосердия. Кавказский фронт. 1914–1918 - Х. Д. Семина

Я упала, потеряв сознание. И пришла в себя только тогда, когда у меня родился (прежде времени) мальчик. Мы его окрестили Иваном – Ивик. Весной пришел и Харитон. Как-то под вечер я увидела старика, идущего к нашей усадьбе. Он согнулся весь и едва переставлял ноги. Я подумала, что вот, у бедняги так же, видно, опухли ноги, как и мои. Старик был страшно худ, и рваная одежда висела на нем. Когда он поравнялся с воротами и поднял голову, я увидела, что это был не старик – борода черная. Он подошел к крыльцу и помахал мне палкой. Я пошла, чтобы узнать, что он хочет. Но я хожу очень медленно и тоже с палкой. (После родов опухоль хотя и спала немного, но раны на ступнях не заживают.) Когда я вышла в сени, человек был уже там. И вдруг я слышу глухой голос: «Капа, здравствуй!» Я сначала не могла понять, кто мог меня так назвать? Но это был он, мой родной мальчик! Я обняла его со слезами радости и горя и подумала: вот и он умирать пришел домой, как и Ивик!.. Идут все умирать в родное гнездо, где когда-то было радостно, уютно и тепло. Я крикнула Машу. Ты ее знала, это младшая сестра Ивы. Она замужем, и муж ее служил тоже на заводе, но, спасаясь от расправы рабочих, бежали с завода к нам. Маша прибежала, мы помогли Харитону раздеться и уложили его в постель. Когда мы его уложили, он весь как-то скорчился и выглядел совсем по-детски. «Где ты был? Откуда ты пришел?» – спросила я. Больше года я ничего о нем не знала. Он рассказал нам, что командовал какими-то бандами. Сражался, попал в плен; опять сражался до тех пор, пока не заболел и не попал в госпиталь. Осенью ему сделали операцию, вырезали аппендицит. Пролежал он там целую зиму: рана не зажила. В госпитале было ужасно: ни лекарств, ни перевязочных материалов, ни еды. Печи не топлены. Правят всем один-два служителя, грязные, грубые… Раненых и больных офицеров, лежавших в госпитале, всех ликвидировали. Доктора ходят как потерянные. Ничем не могут помочь ни раненым, ни больным. “Ну вот, как потеплело, доктор и говорит мне: “Послушайте, Павлов, если у вас есть дом или вообще место, куда бы вы могли уйти и питаться, то ваша рана лучше всего сама заживет. А здесь, в этой мертвецкой, будете валяться, пока вас отсюда за ноги не вытащат!” – У нас в госпитале каждый день умирали по несколько человек… Ну, вот я и здесь! Долго я шел эти тридцать пять верст. Никто меня не тронул, все принимали за больного мужика и даже кормили, когда ночевал в деревне”. И вот, Тина, мы зажили вместе… Два обломка на развалинах прежнего, в буквальном смысле. Я с тоской и болью смотрела на моих детей. Что их ждет? Сейчас голод! А дальше будем еще больше голодать. Куски материи и полотна, которого, я думала, хватит на сто лет, за одну зиму были обменены на молоко, хлеб, масло. Я думала, что новорожденный Ивик не выживет, так он был слаб и хил. Но он выжил и живет: хотя и слабенький, но растет…»

Но все это я узнала гораздо позднее, уже будучи беженкой во Франции, в [19]24 году. И сколько могла, посылала им денег. Хотя самое страшное было уже позади.

Но я забежала слишком далеко вперед. Если говорить по порядку, не забегая вперед, то сейчас мы все еще молоды и счастливы. И не подозреваем, какое величайшее несчастье надвигается на нас всех и на Россию.

На следующий день была суббота, и муж сестры, Ивик, приехал домой. Когда он узнал, что я собираюсь уезжать, то и слышать не хотел об этом…

– Да что ты выдумала! Столько лет не видались, в такую даль ехала! Не успела даже как следует отдохнуть – и вдруг обратно?! Вот я покажу тебе мой пруд. Я напустил туда разных рыб. Поедем ловить. Да, наконец, я специально для тебя взял отпуск, чтобы побыть с тобой.

Вечером возвратились рабочие с покоса и жнецы. Их стали кормить, расставив под навесом длинные столы. Сестра сама угощала их. Им подавали много разных блюд, и таких все вкусных, что у меня слюнки текли. Самое любимое и почетное блюдо – суп из свинины с лапшой. Ива, муж сестры, угощал всех домашним пивом, которое варили очень крепкое и держали в бочках в погребе специально для рабочих. Водки не было. По случаю войны она была запрещена в продаже. Неимоверное количество подавалось всякой еды. Ведрами приносили холодный хлебный квас и пиво. Под самой крышей горели керосиновые лампы. Лица у всех были красные и потные, оживленные и возбужденные. Все говорили одновременно, и голоса сливались в общий гул… После десерта – сладких пирогов – стали петь песни. Сначала все пели одну песню общим хором. Но по мере опьянения каждый запевал свою, не слушая других, а то, что самому хотелось. На конце стола, где было потемнее, сидели девки. А среди них сидел брат. Одна из девушек поила его из своего стакана пивом. Другая держала в пальцах кусочек жареного поросенка и предлагала закусить. Знакомые бабы увидели меня и стали усаживать с собой:

– Садись, Митревна! Ты ведь наша! Пособляла нам грести сено. – И каждая протягивала свой стакан, чтобы чокнуться со мной.

В голове стола, на председательском месте, сидел староста по покосу и объяснял Иве:

– Иван Миколаевич, не думай, што мы робим тебе ради денег. Нет! Мы любим тебя! Вот што! А деньги што?! Деньги – ништо… Нынче мы тебе сено поставили. А ежели што нам нужно, то придем к тебе, а ты нам тогда одолжение сделаешь. Вот оно как! А деньги – ништо!!

До позднего вечера под навесом, за столами, старые и молодые пели и разговаривали. И, пока не ушел последний человек, мы все время были с ними. Всех угощали, и каждого в отдельности. Только в одиннадцать часов мы сами сели ужинать. Но есть никому не хотелось; все понемногу закусили и выпили там, под навесом, за общим угощеньем.

– Харитон! Ты, кажется, никого из девушек не желал обижать?! Со всеми выпил! – сказал Ива.

– А за что их обижать? Они – девушки хорошие!..

Сестра и Ива радовались, что полевые работы быстро подвигаются.

– Господа! Пора спать! Завтра ведь едем в церковь, – посоветовала я.

На следующее утро все встали довольно поздно. Пока напились чаю, оделись да доехали, так попали в церковь к