Павел I - Коллектив авторов

в назначенное время под начальством графа Палена, когда по расчислению их Аргамаков достиг спальни, устремилась через парадные комнаты туда же.

По сему плану Аргамаков в назначенное время пошел к Павлу I, и, [так] как дежурные камердинеры и прочие служители, в передних комнатах бывшие, знали право его, то и пропустили оного свободно. Приближаясь к дверям спальни, Аргамаков сделал знак, и Павел, который, говорят, не успел и заснуть, спросил: «Кто там?» Аргамаков, сказав о себе, доложил о пожаре в городе; государь, позвав его к себе, спросил: «Где?» В сие время Аргамаков, пользуясь слабым светом горевшей лампы, мимо ширм достиг сказанной ему двери, тронул пружину, и – Зубовы влетели в спальню. Встревоженный сим Павел I вскочил с постели и в то же время граф Пален, шедший с знатными особами по парадным комнатам, и которого зная, все не смели остановить, явился пред государем! Пред спальнею сия именитая партия решила убить кинжалом сопротивлявшегося ходу оной подкамердинера императорского, в других же комнатах оцепенение и панический страх столь поразили служителей, что они ни малого даже и вопроса не смели сделать идущим, зная их чины и доверенность у государя. Пришедши в себя, и, быть может, услыхавши шум, один из камер-лакеев, бывший в ближайшей комнате, ударился бежать в караульню главной гауптвахты (ибо внутреннего караула поручик Марин, бывший, как выше видно, в караульне и будучи в заговоре, будто получа повеление, перевел часовых за несколько комнат из той, через которую надо было идти графу Палену).

Лакей сей, прибежав на гауптвахту, кричал: «Что вы спите, государя режут!» – бывший старшим унтер-офицером Михайлов, думая, что он сумасшедший, схватя его, велел связать и бросить под нары; в сие время прибежал в караульню другой лакей или, как говорили, подкамердинер Павла I и, вскричав: «Государя режут!», пустился бежать из караульни; на шум сей все солдаты встали, а Михайлов, разбудя пьяного Воронкова, донес ему о случившемся. Сей капитан все сие происшествие, бывшее у них в караульне, сам мне рассказывавший, вскоча, не знал, что ему делать. Хотел спросить совета у Мордвинова, бывшего, как выше сказано, главным рундом[221], но его не было, хватился Полторацкого – и его нет, тут, не зная, что делать, посмотря на часы и видя 1-й час пополуночи, решился послать брата моего Владимира осмотреть посты во дворце, хотя и не было еще 2-го часа, в которое время визитер-рунд[222] должен был ходить. Оставшись один, Воронков не знал, на что решиться, ибо другой офицер, Ивашкин, был молод и ничего не знал, а следственно, и совета ему подать не мог. В сих обстоятельствах он решился ожидать, стоя у камина, донесения моего брата и велел быть осторожнее часовым, расспрашивал пойманного лакея и видя, что он в полном уме, ужасался его слов, но не действовал, да и не мог действовать: если рассуждать – что было ему делать? Если б броситься к Павлу I – сего не смел он сделать и оставить самовольно пост свой, да и внутренние караулы есть; послать к коменданту? но если все выйдет ложь? – тогда голову на плаху. Да и комендант, живучи в замке, все мог слышать сам лучше Воронкова, которого обязанность была охранять только входы замка, что он и исполнял строго. После уже он догадался, для чего Мордвинов не ходил главным рундом, ибо он давал время заговорщикам управляться с Павлом, а Воронкову спать. Но это после, а не тогда, когда и сам испугался и видел еще Ивашкина, прижимавшегося от страха к знаменному прапорщику Гурке (что ныне генерал-майор).

Думать надобно, что заговорщики прошли в замок или во время еще ужина, когда князь Волконский угощал Воронкова вином, или Полторацкий, во время сна его, пропускал оных на разных постах как караульный офицер, или они издавна прошли в оный, чего никак Воронков ни понять, ни объяснить не мог.

Между тем как сие происходило на главной гауптвахте замка, заговорщики, как сказано выше, достигли Павла I. Государь сей, увидав Зубовых, сказал: «Что это такое?» – но когда увидал вошедшего в сие время и Палена с другой стороны спальни, то, мгновенно постигнув всю свою опасность, взглянул на оного и сказал жалобным голосом: «И ты против меня!» Тогда Платон Зубов – подойдя к императору и вычисля все его противозаконные действия, как то: уничтожение дворянской грамоты3, повеление наказывать телесно оных4, отдачу его любимцам государственных имуществ, как, например: рыбной ловли на Каспийском море графу Кутайсову, и прочая, – требовал от Павла I отречения от престола в пользу наследника.

Павел, выслушав в первый еще раз в своей жизни горькую истину и движим будучи опасностию своей жизни, согласился подписать отречение от правления, но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: «Князь, полно разговаривать! Теперь он подпишет все, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!» – и с сими словами ударил государя табакеркой в висок. Павел I, вскричав: «Александр! Константин!» – упал от сего жестокого удара на пол. Сделав столь ужасный шаг, надлежало уже по необходимости идти далее, и Павел I, гроза народа и армии, самодержавец величайшей в мире монархии, убит был тиранским и мучительным образом, о котором благопристойность говорить воспрещает. Так кончил дни свои грозный Павел I! Дни, которыми, посвятя их благу своего народа, мог он снискать благословение современников и потомства. <..>

Из записок Марии Сергеевны мухановой

II

Отец мой Сергей Ильич Муханов родился в 1762 году 28 июня, в день восшествия на престол императрицы Екатерины И. Отец его провожал императрицу в С.-Петербург в числе офицеров ее конвоя. Она почувствовала холод и просила офицеров, чтобы кто-нибудь дал ей свой сюртук; на это никто не вызвался, кроме моего деда. Императрица надела его сюртук и всегда вспоминала это обстоятельство с благодарностию, знала его детей и была к ним благосклонна. Этот сюртук долго хранился у нас, но, по неосторожности хранившего его, пропал от моли.

У деда моего было семь сыновей; все они служили в конной гвардии – любимом полку Екатерины. Жили они дружно все на одной квартире и имели общий кошелек. Некоторые из иностранцев писали об них, а воспитанницы Смольного монастыря признавались впоследствии, что они, по своей наивности, думали, что все конно-гвардейские офицеры назывались Мухановыми.

Отец мой был в хороших отношениях с Зубовыми, и они так уважали его, что не принуждали его пить; впрочем, мой отец, кажется, только один раз был у них на попойке.