Дживс и Вустер - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

произнесший магическое заклинание. Такое часто случается – казалось бы, все, никогда тебе не вспомнить, и вдруг слово выскакивает из тайника, где пряталось: привет, вот оно я!

– Минутку, Спод, – безмятежно сказал я. – Всего одну минутку. Пока вы еще хоть что-то соображаете, может быть, вам будет интересно узнать, что мне известно все о Юлейлии.

Фантастика! Я почувствовал себя героем-летчиком, который нажимает кнопку – и бомбы начинают рваться. Если б не моя слепая вера в Дживса и если бы я не ожидал, что мои слова произведут на Спода сильное впечатление, я был бы потрясен, до какой степени они его ошарашили. Было ясно, что я попал точно в яблочко, он вмиг скис как молоко. Отпрянул от меня, будто наступил на горящий уголь, лицо исказилось от ужаса, сквозь злобу проступил страх. Все это удивительно напоминало случай, который произошел со мной в Оксфорде в нежной моей юности. Была «неделя восьмерок»,[988] и я прогуливался по набережной с барышней, – не помню ее имени, – как вдруг сзади раздался лай и к нам подбежал здоровенный пес, он ошалело прыгал и скакал вокруг нас, явно желая свалить с ног. Я уже вверил свою душу Господу, подумав мельком, что вместе со мной будут изорваны в клочья любимые фланелевые брюки, стоившие больше тридцати фунтов, и тут барышня, увидев, что пес совсем зашелся, с необыкновенным присутствием духа быстро раскрыла свой цветной японский зонтик прямо перед мордой животного. Пес сделал три сальто-мортале в сторону и вернулся к своим собачьим делишкам.

Родерик Спод не сделал трех сальто-мортале в сторону, но в остальном повел себя в точности как тот дурной кабысдох. Сначала он долго стоял с разинутым ртом. Потом сказал: «А?» Потом его губы искривились, пытаясь изобразить умиротворяющую – по его представлениям – улыбку. Потом сделал несколько глотательных движений, будто подавился рыбьей костью. Наконец, заговорил, и, честное слово, мне показалось, что я слышу воркованье голубки, и, кстати, чрезвычайно кроткой голубки.

– Стало быть, вы знаете? – спросил он.

– Знаю, – подтвердил я. Спроси он меня, что именно я знаю о Юлейлии, он загнал бы меня в угол, но он не спросил.

– Э-э… и как же вы узнали?

– У меня свои источники.

– Вот как?

– Вот так-то, – отозвался я, и снова наступило молчание.

Я никогда бы не поверил, что такое хамло способно так раболепно пресмыкаться, но он готов был пасть передо мной на брюхо. Глаза глядели на меня с мольбой.

– Вустер, надеюсь, вы никому не расскажете? Вустер, пожалуйста, сохраните эту тайну, прошу вас.

– Я сохраню ее…

– О, Вустер, благодарю вас!

– …если вы никогда больше не позволите себе столь отвратительных проявлений… э-э… как это называется?

Он робко сделал еще один крошечный шажок в мою сторону.

– Разумеется, разумеется. Боюсь, я проявил неоправданную поспешность. – Он протянул руки и попытался разгладить мой рукав. – Кажется, я смял ваш пиджак. Простите меня, Вустер. Я забылся. Такое никогда больше не повторится.

– Надеюсь. Это же надо – хватает людей за пиджаки и грозится переломать им все кости. В жизни не слышал подобной наглости.

– Вы правы, вы правы. Я ошибался.

– Ошибались – не то слово. В будущем я этого не потерплю, Спод, зарубите себе на носу.

– Да, да, я все понял.

– Все время, что я нахожусь в этом доме, ваше поведение возмущает меня. Как вы смотрели на меня за обедом? Может быть, вам кажется, что люди ничего не замечают, но люди замечают все.

– О, конечно, конечно.

– Назвали меня жалкой козявкой.

– Простите, Вустер, я так сожалею, что назвал вас жалкой козявкой. Я просто не подумал.

– Думайте, Спод. Прежде чем что-то сказать, всегда сначала подумайте. А теперь можете идти, это все.

– Спокойной ночи, Вустер.

– Спокойной ночи, Спод.

Склонив голову, он быстро просеменил в коридор, а я повернулся к тете Далии, которая издавала звуки, похожие на фырканье мотоцикла. Вид у нее был такой, будто она увидела привидение. Думаю, сцена, которую она наблюдала, должна была произвести на непосвященного зрителя ошеломляющее впечатление.

– Ну, скажу я тебе…

Она умолкла, и хорошо сделала, ведь эта дама в минуты сильного душевного волнения способна забыть, что она не на охоте, и ввернуть слишком крепкое словечко, которое может смутить общество, состоящее не из одних мужчин.

– Берти! Что произошло?

Я небрежно махнул рукой:

– Ничего особенного, просто поставил нахала на место. Пусть знает, кто он, а кто – я. Таким, как Спод, надо время от времени вправлять мозги.

– Кто такая эта Юлейлия?

– Понятия не имею. За разъяснениями по этому поводу надо обращаться к Дживсу. Но все равно он ничего не скажет, потому что правила клубного устава суровы и членам позволено только назвать имя. Дживс пришел ко мне не так давно, – продолжал я, ибо каждому всегда надо воздавать по заслугам, таково мое убеждение, – и посоветовал сказать Споду, что мне известно все о Юлейлии, и от него останется мокрое место. И как вы видели собственными глазами, от него именно осталось мокрое место. Что касается вышеупомянутой особы, я в полном тумане. Можно лишь предположить, что это кто-то из его прошлого – подозреваю, достаточно позорного.

Я вздохнул, потому что слегка разволновался.

– Мне кажется, тетя Далия, историю легко восстановить. Доверчивая девушка слишком поздно узнала, что мужчины способны на предательство… маленький сверток… последний скорбный путь к реке… всплеск воды… захлебывающийся крик… Вот что я себе представил, а вы? Какой мужчина не побледнеет под загаром при мысли, что миру станет известна подобная тайна.

Тетя Далия с облегчением вздохнула. Лицо оживилось, душа воскресла.

– Шантаж! Старое доброе испытанное средство! Ничто с ним не сравнится. Я всегда так считала и буду считать. В любом самом трудном случае шантаж творит чудеса. Берти, ты понимаешь, что это