Повседневная жизнь русского Севера - Василий Иванович Белов

малу вину творит", "Смелым Бог владеет, а пьяным черт шатает", "Не люби потаковщика, люби встришника" (идущего встречь, не всегда согласно с твоим мнением), "Правда светлее солнца", "Сон — смерти брат", "Сей слезами, пожнешь радостью". Видно, что собиратель писал гусиным пером. Жирный крест перечеркнул такую надпись: "Сия тетрадка мне помнится, я писал назадъ тому один год в 1824 году месяца Генваря 5-го числа в канун Крещения, 1825 года Генваря 10-го дня". Подпись отсутствует, обнаруживая в авторе скромность и нежелание всякого тщеславия. Зато далее записано еще около трехсот превосходных пословиц. Вот некоторые из них: "Близь царя — близь чести, близь царя — близь смерти", "Беглому одна дорога, а погонщикам — много" (погонщик — значит преследователь), "В слепом царстве слепой король", "В дороге и отец сыну — товарищ", "Гнет не парит, а переломит не тужит", "Где царь, там и орда". В каждой такой строке сквозит история, а иные пословицы звучат для современного ума почти загадочно: "Вервь в бороде, а порука в воде", "В воду глядит, а огонь горит", "Вши воду видели, а валек люди слышали", "Взяли ходины, не будут ли родины?", "Доброе молчание — чему не ответ", "Для того слеп плачет, что зги не видать", "Два лука и оба туги", "Днем со свечою и спать", "Добрая весть, коли пора есть", "Добро того бить, кто плачет", "За ночью что за городом", "Красная нужда дворянам служба", "Рука от руки погибает, а нога ногу поднимает". Можно догадаться, что в пословице: "Кобылка лежит, а квашня бежит", говорится о мужчине и женщине. Но что значит: "Ключ сильнее замка"? Или: "Мельник шумом богат"? Не совсем понятно и выражение "Между дву наголе". "Не вскормя, ворога не видать" — по-видимому, толкует о том, что хороша не всякая доброта и дружба. (Может быть, это близко к пословице. — "Не делай добра, ругать не будут".) А что значит пословица: "Орлы дерутся — молодцу перья"? Получается, что лучшие пословицы многозначны, средние одно- и двузначны, а плохие просто скучны и прямолинейны. Также и истинно народное восприятие пословиц было многоступенчатым. Чем глобальнее высший смысл пословицы, тем больше у нее частных значений. Возьмем такую общеизвестную пословицу: "Из песни слова не выкинешь". Поверхностно и самонадеянно относясь к пословицам, мы не замечаем, что пословица не о песне, а о чем-то более важном, глубоком. Например, вообще о человеческой жизни, причем необязательно веселой и беззаботной, как песня чижика. Тогда "слово", которое из песни нельзя выкинуть, можно представить в виде какого-то неизбежного события (женитьба, рекрутчина и т. д.). Трудно удержаться от соблазна выписать из этой удивительной тетради[132] еще несколько пословиц: "Нужда закон переменяет", "На тихого Бог нанесет, а резвый сам натечет", "Не у детей и сидни в чести", "Нищего ограбить сумою пахнет", "Невинна душа, пристрастна смерть", "Не бойся истца, а бойся судьи", "От избытку ума — глаголют", "Оглянись назад, не горит ли посад", "Плохого князя телята лижут", "Старый ворон не каркнет даром", "Сыт пономарь и попу подаст". Но конца нет и не будет… Как видим, пословица, упрятанная в книгу или в рукопись, еще не погибает совсем. Она и в таком, консервированном (если можно так высказаться) виде хранит образно-эмоциональную силу, в любой момент готовую проявиться. Но ведь книги читаются не всеми людьми, а такие сборники знакомы и вовсе очень немногим. К тому же пословица не раскрывает свои богатства эмоционально не разбуженному, а также не знающему народного быта читателю. По каким-то никому не известным причинам фольклорные знатоки ставят рядом с пословицей поговорку, жанровые границы которой вообще не заметны. Поговоркой можно назвать любое образное выражение. Они, поговорки, могут вообще не иметь смысла, а лишь музыкально-ритмичное оформление, забавляющее слух, звуковые сочетания и безличные возгласы ("Ох, елки-палки лес густой", "Вырвизуб", "Кровь с молоком" и т. д.). Поговорка присутствовала повсюду. Обучение детей счету происходило благодаря поговоркам, словно бы мимоходом: "Два, три — нос утри", "Девять, десять воду весят", "Одиннадцать, двенадцать — на улице бранятся".

Песня

"Сказка — складка, песня — быль". Иными словами, сказку можно складывать, говорить на ходу, тогда как песню на ходу сложить труднее. Она должна уже быть. (По-видимому, отсюда происходит и слово "былина".) Само собой разумеется, пение не исключает импровизации: одна и та же песня нередко звучала по-разному, даже в нескольких мелодических вариантах. Такая свобода давала простор для индивидуальных способностей, каждый был волен в меру своих сил совершенствовать песенные слова. В результате такого стихийного совершенствования долгого и незаметного — и появились в народной культуре сотни и тысячи песенных жемчужин, подобных этой:

Не сиди, девица, поздно вечером, Ты не жги, не жги восковой свечи, Ты не шей, не шей брана полога, И не трать, не трать впусте золота. Ведь не спать тебе в этом пологе, Тебе спать, девица, во синем море, Во синем море на желтом песке, Обнимать девице круты берега, Целовать девице сер-горюч камень.

Девяти этих строк по их образной насыщенности хватило бы для песни, но это обращение — лишь песенное начало. Девичий ответ на угрозу смерти звучит так:

Не серди меня, добрый молодец! Я ведь девушка не безродная, У меня, девушки, есть отец и мать, Отец-мать и два братца милые. Я велю братцам подстрелить тебя. Подстрелить тебя, потребить душу. Я из косточек терем выстрою, Я из ребрышек полы выстелю, Я из рук, из ног скамью сделаю, Из головушки яндову солью, Из суставчиков налью стаканчиков, Из ясных очей — чары винные, Из твоей крови наварю пива. Позову я в гости всех подруженек, Посажу я всех их по лавочкам, А сама сяду на скамеечке. Вы, подруженьки мои, голубушки! Загану же я вам загадочку, Вам хитру-мудру, неразгадливу: "Во милом живу, по милом хожу, На милом сижу, из милого пью, Из милого пью, кровь милого пью".

Далекие языческие отголоски, словно из самого чрева земной истории чуются в этих словах, так не созвучных времени христианства. Трагическое противостояние полов, их несхожее равенство и единство чувствуются и в другой, еще дохристианской по своему духу песне: Во лесу было, в орешнике, Тут стоял, стоял вороной конь, Трои сутки не кормленный был, Неделюшку не поен стоял. Тут жена мужа потребила, Вострым ножиком зарезала, На ноже-то сердце вынула. На булатном встрепенулося, А жена-то усмехнулася. Во холодный погреб бросила, Правой ноженькой притопнула, Правый локоть на оконышко, Горючи слезы за оконышко[133].

Судя по этим песням и при известной доле легкомыслия, можно подумать,