Давайте помолимся! - Аяз Мирсаидович Гилязов

и воров в законе, и не растерявших сил на то, чтобы поднять глаза и посмотреть на красоту, «мужиков». Лена – как вы уже убедились, с первых же минут пребывания на зоне способная в тонкостях во всём разобраться, умная девушка – поняв, где, среди кого она оказалась, влюбила в себя известного даже в самых отдалённых уголках Колымы вора. Не только от самого вора, но даже от одного его имени зоны приходили в трепет, единственное упоминание этого имени в воровском мире перед кем-то открывало все дороги, а перед кем-то закрывало, запирало на замок. А если нужно, то и окончательно! Его брошенный искоса взгляд сродни отблеску булатного клинка, шёпотом отданный приказ сотрясает землю, один жест может вызвать бурю! Никто не решается перечить Лене. Прежде бесстыже горевшие глаза похотливых мужчин закрываются, а если она идёт по зоне, стар и млад стараются уступить дорогу! «А хочешь, Лена?! Они будут на землю падать, когда ты идёшь мимо!» – говорит вор-жених… Мир тесен, его опутали заборами колючей проволоки большевики, это их царство, тёмные и страшные владения! О красоте Лены слагают легенды, они долетают до самых дальних уголков. Из управления ГУЛАГа приезжают молодые сытенькие, гладенькие офицеры, из Москвы приползают путаться под ногами ученики Дзержинского. И все хотят одного – угощения! А самое сладкое угощение – женское тело! Самое ужасное: держащий в страхе сотни, тысячи людей призрак – ухажёр Лены – подчиняется приказам лагерного начальства, вильнув невидимым для остальных хвостом, отводит и собственноручно передаёт в объятья дорогих гостей свою «возлюбленную». Подобные истории случаются очень часто, коммунисты – самое развратное племя в мире, в прочие подробности углубляться не буду. Лена тоже поверхностно писала об этом, унижение женщин всегда заканчивается одинаково. Напиваются до потери сознания и пускают девушку по кругу. Лена очень трудолюбива, смолоду благодаря дяде приобщена к литературе и искусству. Она постоянно общалась с киевской интеллигенцией, понимает всю возвышенность доброты, знает цену совести и чести. Но что она может сделать: ни на минуту, ни на одну ночь здесь её не оставляют одну. «Одну не оставят, в отсутствие слонов и львов на арену выходят всевозможные падальщики, марабу, вонючие хорьки. Ты всё время находишься во вражеском кольце, в окружении. На рассвете – гиены, ты и во сне не можешь остаться одна! И свет, и мрак тебе враги. Гориллы с лапищами-вилами, ненасытные удавы, чудовища и упыри приходят в сны и терзают, цепляют тебя за подол платья, срывают нагрудник, разбитыми, как старый башмак, слюнявыми губами с чавканьем припадают к соскам. Пристроив к твоему животу свои огромные брюха, давят, плющат…» – писала мне Лена. После четырёх лет подобных истязаний гордая девушка теряет терпение. Когда приголубивший Лену авторитет повёл её на свидание с очередным офицером, приехавшим из ГУЛАГа, она пронзила грудь вора его же кинжалом. В считанные дни эта весть облетела всю страну, сильные негодовали, слабые радовались, боявшиеся даже глаз поднять воровская мелюзга, шушера, безмозглая мошкара снова облепили Лену! Попробовать на зуб отважную девушку, решившуюся на убийство авторитетного вора, – их самая большая мечта! Но Лена проявила настоящий героизм, взяв в руки по ножу, она врывается в кабинет начальника зоны, охранника, стоявшего возле дверей, она сметает одним движением. «Если не отправите меня из Колымы, каждый день буду убивать по одному человеку!» – кричит она. Состоялся суд, судьи, искоса любуясь её тонкой талией, высоко вздёрнутыми даже без нагрудника грудями, пробубнили что-то невнятное и, добавив Лене ещё четыре года, выслали по этапу. Девушка двигается по этапу, нигде её не принимают, не оставляют у себя: не зная, куда бы её ещё пристроить, девушку отправляют в «закрытую тюрьму», или по-другому в «крытку». После того как Лена объявила в знак протеста голодовку, её снова переводят в лагерь. Утончённая студентка, за долгие месяцы заключения превратившаяся в бесстрашную женщину, приобрела немалый авторитет. Когда началось формирование особых лагерей, её уже в сорок восьмом году перебрасывают в Караганду.

Хотя условия пребывания здесь одинаковы для всех, судьбы наши идут совершенно различными путями, а сейчас мы ведём переписку, находясь на противоположных полюсах. У меня тяжёлая двенадцатичасовая работа, первая, вторая… восьмая вагонетки, вязкая, тяжёлая, хотя и белая, глина. Волоча ноги, возвращаюсь и падаю, что ни говори, тело моё не создано для физического труда, силёнок таких мне не дали, чтобы можно было глину грузить. А она мне пишет каждый день! Каждый! В течение недели читаю эти письма с огромной радостью, жду их, сгорая от нетерпения. Думаю о витиеватых узорах её горькой судьбы, сопереживаю Лене, жалею. Всю неделю готовлю ответ на её письма. Сердце колотится под стать отбойному молотку, в бешеном ритме инструмента дрожит тело, лишь мысли мои свободны, пробив крышу карьера, они улетают к милосердной украинской девушке, желающей только хорошего, кружатся над ней. Когда бригада выползает из полумрака галереи на обед, я стараюсь побыть наедине с самим собой. Эта тишина – единственные минуты наивысшего счастья для меня. Чтобы осмыслить впечатления, запавшие в душу от писем Лены, я ненадолго погружаюсь в одиночество. Думаю, размышляю. По графику у меня скоро должен быть выходной, снова буду томиться в ожидании той минуты, когда бригада уйдёт на работу. Человеческий разум – штука переменчивая, если прежде я ерепенился, мол, «почему нас заставляют по двенадцать часов пахать?», а сейчас, верите-нет, мне хочется, чтобы смена длилась сутки: «Да за сутки одиночества я бы столько всего Лене понаписал!»…

Вот шум ног удаляется и, наконец-то, совсем стихает, я, радуясь пустоте, резвясь и порхая в долгожданной тишине, сажусь писать ответ. Письма Лены я старался сохранить. Это весьма непросто! На заводе надзиратели досматривают, они и без приказа постоянно обыскивают все укромные места. По возвращении с работы пять солдат тебя встречают, с головы до ног буравя натравленными взглядами. Если найдут письмо – карцер. Если задумал сохранить письма, то спрятать их места нет, соседние секции тоже под пристальным наблюдением. А я, богатырь фанерный, несмотря на жуткий страх, всё же храню послания Лены, перед тем как ответить, заново перечитываю письма, мысленно разговариваю с ней, спорю, соглашаюсь, вновь отвергаю. Начинаю писать. На обед мы ходим небольшой, пять-шесть человек, группкой, обозлённо стараемся получить пайку без очереди, ругаемся, в мгновение ока хап-хоп проглатываем еду, и я бегу в барак. Лена снабжает меня тетрадками, она знает, где их найти.

Целый день пишу, и всё равно темы не кончаются. К возвращению бригады успеваю от корки до корки заполнить тетрадь убористыми, мелкими строчками. Сейчас