Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Может быть, то, что вы так упорно общаетесь с пациентом, невозможным в реальности, – угрюмым говорящим котом. Следующее, что помню, это то, как наступило утро, я взяла трубку и позвонила вам».

«Может, что‐то тронуло вас в ком‐то из персонажей?»

«Я не уверена. Ну, может быть, что‐то резонирует во мне с тем котом, который прожил восемь из своих девяти жизней. Я это понимаю. Да. Я действительно понимаю ситуацию с этим котом».

«Вы хотите сказать, что израсходовали большую часть из своих девяти жизней?»

«Странно слышать, когда вы произносите это, но да, что‐то в таком роде. Кроме того, вы показались мне человеком прямолинейным. Я наслушалась столько всякой ерунды от разного рода консультантов и специалистов по зависимостям, у каждого свои излюбленные стратегии. Я звонила вам неделю назад, и, честно говоря, к сегодняшнему дню мой энтузиазм поугас. Я была близка – „вот настолько“ – она показала большой и указательный пальцы, расставленные всего в нескольких миллиметрах друг от друга, – к тому, чтобы все отменить. Я знаю, что вы ничем не можете мне помочь. Я уже не подлежу восстановлению».

Не подлежу восстановлению. Именно с этого мы с Джулией начали.

Затем она принялась перечислять неимоверно длинную череду врачей, лекарств и госпитализаций. Реабилитационные центры где‐то в природной глуши. Медитационные программы. Иглоукалывание и йога. Иппотерапия. Мне редко приходилось слышать о столь бесконечной череде неудачных терапий и терапевтов. Плюс ко всему ее манера говорить, поведение поверженного и сломленного человека, печальное безразличие, с которым она посмотрела на меня и сказала: «Я не подлежу восстановлению», наводили на мысль, что вскоре и я рискую пополнить их ряды.

У меня был всего один короткий час, чтобы помочь Джулии, иначе мое имя пополнит список ее неудач. Что еще хуже, эта неудача еще больше укрепит ее чувство неисправляемости и, вероятней всего, лишит надежды на какое‐либо улучшение в будущем. Я знал, что должен действовать быстро, но что мог поделать? При других обстоятельствах можно было бы начать с более подробного изучения ее психиатрической истории, расспросов о детстве и углубленного поиска причин зависимостей. Но я был уверен, что это только впустую растратит наши драгоценные минуты и оставит Джулию все в том же состоянии отчаяния. Очевидно, здесь требовалось нечто дерзкое, нечто неожиданное, что завладело бы ее вниманием.

«Знаете, Джулия, – сказал я, – учитывая все, что вам пришлось пережить, всю боль и страдания, которые вы испытали, я потрясен тем, что у вас было так мало психотерапии. Почему вы не заботились о себе лучше?»

Вскинув голову, она пристально посмотрела на меня и спросила: «Эй, вы где витали? Вы меня слушали? Я только что рассказала вам, что психотерапия составляла большую часть моей жизни».

«Я действительно много услышал об администрировании состояния. О выживании в дикой природе. О программах отказа от наркотиков. О медитации и медикаментозном лечении. Но я ни слова не услышал о понимании себя или сострадании к себе и к тому, через что вы прошли. Понимаю, что мое определение психотерапии может показаться немного необычным, но думаю, что нам нужно нацелиться на нечто большее, нежели простое управление состоянием. Я много услышал о том, что вам было приказано делать, но мало о том, что вы думали, чувствовали, о чем мечтали и чего желали. Поэтому я еще раз скажу, Джулия, и, поверьте мне, совершенно серьезно: я абсолютно потрясен тем, как мало у вас было реальной психотерапии».

Она еще больше выпрямилась на стуле и, словно желая доказать, что «не подлежит восстановлению», пустилась в подробное описание физического и сексуального насилия, которому подвергали ее старший двоюродный брат и его приятель, когда она была ребенком. Затем, по ее словам, когда ей было одиннадцать, отец бросил семью ради другой женщины, и Джулия больше никогда его не видела. С началом подросткового возраста она стала употреблять наркотики. Когда Джулия наконец набралась смелости рассказать социальному работнику о сексуальном насилии в детстве и ее двоюродный брат с приятелем оказались в тюрьме, остальные члены семьи перестали с ней разговаривать.

«Джулия, вы рассказываете мне об очень серьезной травме. Слыша это, я отчетливо понимаю, почему вам так трудно в жизни». Я сделал паузу, чтобы дать ей время осознать, что психотерапевт воспринимает ее не как набор ярлыков и категорий, а как своего ближнего.

Когда она подняла глаза, я продолжил: «Кроме того, хочу отметить: то, что вы сделали с теми дерьмовыми картами, что раздала вам судьба, является просто из ряда вон выходящим. Большинство людей это сломало бы, но вы, вы получаете степень доктора философии в Стэнфорде».

Она кивнула: «Да, сломало бы».

В конце сеанса Джулия, казалось, была разочарована, когда я напомнил ей, что больше не веду долгосрочную терапию, а ей это нужно. Я сказал, что чувствую, что она действительно может добиться реального прогресса, и подчеркнул, что для нее важно работать с кем‐то, на кого она могла бы положиться в долгосрочной перспективе, с кем‐то, кто мог бы глубоко вникнуть в суть ее личности, а не просто прописывать лекарства или дать ей некую легкую стабилизацию состояния. Я назвал ей имя доктора Дж., отличного психотерапевта, одного из лучших моих учеников. Я объяснил, что у нее есть опыт как вдумчивой работы в экзистенциальной сфере, так и лечения более острых форм зависимости, что является довольно редким сочетанием. И думал, что она хорошо подойдет Джулии и с ней та могла бы добиться отличного прогресса.

Услышав это, она попыталась казаться непробиваемой и суровой, но мне показалось, что лицо ее все же смягчилось. Поднимаясь со стула, Джулия сказала: «Спасибо, что так внимательно слушали. И спасибо за то, что постарались».

Затем, повернувшись перед тем, как выйти, она добавила: «Но, как я уже говорила, правда в том, что я уже не подлежу восстановлению».

Я не подлежу восстановлению. Как невыносимо грустно. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто‐нибудь так говорил. Я думал об этом какое‐то время после того, как она ушла, и мне очень хотелось, чтобы я мог дать ей больше.

Вскоре, однако, я отвлекся на другие дела. Незадолго до сеанса с Джулией я прогулялся к почтовому ящику и вынул из него посылку с книгами в мягкой обложке – изданиями моих мемуаров «Как я стал собой»[3] на нескольких иностранных языках. После ухода Джулии я взял прекрасно напечатанную версию на незнакомом мне языке. Предположил, что на каком‐то из скандинавских: надо будет спросить Мэрилин по возвращении домой. Я начал листать страницы, останавливаясь, чтобы взглянуть на некоторые фотографии. И наткнулся на фотографию себя – трехлетнего, с