Каждый вдох и выдох равен Моне Лизе - Светлана Дорошева

– Так. И в каком же мире нам уготовано жить?

– А я знаю? Это же всегда только задним умом понятно. Современное искусство видал? Все сложно. Выглядит как лабиринт возможностей того, чем может стать мир. Но одно точно: Уроборос уже отложил яйца. Все миры гаснут вместе со своими источниками, а потому ключи к ним потеряны. И когда-нибудь будет трудно представить себе мир, в котором живем мы, – точно так же, как мы сейчас не способны воспринять мир глазами человека Ренессанса или династии Тань. Память о старых мирах исчезает вместе с их богами и идеями, что одно и то же, на самом деле. На фото останутся города, здания и люди в странной одежде, а в музеях – ссохшиеся шарики, полоски и парад дебелых мутантов, но не невидимый мир, которому на самом деле подчинена наша жизнь…

– О, блины!

* * *

Мы ели молча. Я сердилась на себя за то, что нарушила главное правило интересной беседы – узурпировала право на реплики. Это не мешало мне заодно дуться и на Раскольникова за то, что он не слушал. Камень в парке – и тот…

– Знаешь, что я думаю? – перебил Раскольников мои невысказанные укоры.

– Нет, я этого не знаю!

Я закурила и уставилась на подростков через дорогу. Один ездил на плечах у другого, размахивая тарелкой. Как только повар допекал блин, он размахивался сковородкой, и не глядя, стоя спиной к улице, швырял его через дорогу подросткам. Пришпориваемый пацан в роли «лошадки» шатко перебегал поближе к цели, а «наездник» у него на плечах пытался поймать блин тарелкой. Остальные снимали это действо на телефоны.

– Вот ты говоришь, реальность всякий раз комбинируется из нового источника, – добродушно сказал Раскольников, выуживая сигарету у меня из пачки. – Что, если с человеческой жизнью так же? Что, если в человеке тоже время от времени меняется источник? Все те же процессы? Вот то острое чувство, будто ты провел детство в другом мире, который уже невозможно не то что пересказать – вообразить? А потом кажется, что и юность ты провел в каком-то ином измерении, а потом… – Раскольников запнулся, будто раздумывал, что идет после юности и не рано ли ему об этом рассуждать. – Наверное, на старости лет человек чувствует, что пожил в нескольких мирах, побывал разными людьми в разных телах и с разными взглядами на жизнь. Это потому что человек тоже переписывает себя, вернее – историю, которую он рассказывает себе о себе, подобно тому, как человечество постоянно переписывает мир. И знаешь, что я думаю?

– Что? – спросила я, не отрывая взгляда от происходящего между поваром и подростками. Пара блинов уже висела на проводах, опутывавших улицу, а остальные валялись на земле, как круги для игры в твистер.

– Я думаю, это то, что сейчас происходит с тобой. Ты говоришь, что не хочешь возвращаться к «старой истории». Само собой. Она распалась, рассыпалась. Источник угас. И нужно шаманское путешествие, чтобы добыть другой. Но новую историю нельзя написать прямо посередине «пустыни смерти».

Я слушала внимательно, по-прежнему наблюдая придорожный цирк. Еще один блин повис на проводах. Недолет.

– Старая история – как сброшенная кожа, – продолжал Раскольников. – Сколько ее не пинай, она не оживет. Того человека подменили, его больше нет. А на кого – как знать? Это же только «задним умом всегда понятно»? Но знаешь что?

– Что?

– Есть время на пороге превращения – до того, как старое исчезнет, а новое появится. Вот как сейчас невозможно понять, во что превратится наш мир. И в момент подмены человеку кажется, что его нет. Ему темно. Страшно. Пусто. Кажется, что он забрел в черный квадрат и теперь исчезнет в этой пустыне смерти навсегда. А потом человек переписывает себя заново, обрастает новой реальностью, как новой кожей, и даже забывает, что когда-то был другим.

Я кивнула, не зная, что ответить. Сказанное то ли пугало, то ли обнадеживало. Раскольников был прав: мир больше нельзя добыть из пижамы, он расширился аж до Шанхая. Возможно, он пересоберется снова из галлюциногенного дыхания дракона и космической влюбленной пыли, сузится до привычного и надежного… когда-нибудь потом. Но сейчас, в момент смены источника, в нем царит хаос, призраки, туман и розовый гипноз. Все замерло, как в сумерках перед наступлением темноты, когда смолкают птицы, стихает ветер, исчезают тени, а силуэты деревьев так неподвижны, что кажутся нарисованными тушью. Но как знать, что на смену придет что-то, кроме ночи, которая, подобно жене Стива, зальет черной тушью вообще все? И только вой, вой, кто воет во мраке?

Выли подростки. Блин перелетел через улицу, минуя провода, и плашмя приземлился на тарелку. Наездник тут же запихнул его в рот, размахивая пустой тарелкой на камеры остальным.

* * *

Триумф цирковой воли всех расколдовал. Дикие вопли вытряхнули меня из темноты. Я ощутила, как расслабляются скулы и затекает отсиженная в одной позе нога. Раскольников тоже сбросил серьезный облик духа-проводника в «пустыне смерти» и вслушивался в победные крики, открыв рот.

– Они снимают видео для ТикТок! – расшифровал он.

– О, я видела местные ролики. Типа – синхронный танец с джедайскими мечами вперемешку с чумазыми детьми, катающимися в тазах по грязевой горке.

– Да-да. Манга-медведи откручивают друг другу головы.

– Асфальтоукладчики исполняют балет на одной ноге.

– Собака смотрит, как хозяин разрезает торт в виде собаки…

– Видела! Тот лопаткой отпиливает торту башку, и собака убегает в клетку, поджав хвост.

– Я смотрю, ты знаток.

– Да. Охранник на крыше показывает мне эти ролики чуть ли не каждый день. Однажды застал меня за просмотром одного китайского перфоманса – там художник поджег на себе одежду и… ты не хочешь знать. Короче, охранник меня пожалел – мол, на какие же хреновые каналы ты подписана! С тех пор курирует мой видеоконтент.

– Ну-ка, ну-ка? – кивнул Раскольников на повара, вокруг которого к тому времени собралась небольшая толпа. Тот развернулся спиной к улице и размахнулся сковородкой. Все взгляды проделали дугу вслед за блином – и-и-и-и-и – бинго! Раздался новый победный клич и аплодисменты.

– Ну вот, – сказала я. – А ты говоришь, вечность, навоз и палки! Превращения в крокодила, отчеты перед богами, «большой палец ноги его матери», торчащий из райских врат… Вот же! Нам явлен пример того, как современный человек провел бы вечность. Он бы игрался. Если бы он обладал бессмертием и абсолютной свободой, то занимался бы именно этим – перебрасыванием блинчика через улицу с точным попаданием в тарелку другому бессмертному