Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

жестикуляции, которая мало-помалу вытесняла округленную грациозность старого мира. И в том он опережал свое время». Ibid. P. 239– 240.

[J 11a, 3]

«Движения рук были благородными, неторопливыми, неразмашистыми. Вежливость казалась манерной, потому что он унаследовал ее из XVIII века: его отец был стариком, которому доводилось бывать в салонах». Ibid. P. 239.

[J 11a, 4]

Существуют две разные версии брюссельского дебюта Бодлера, и Жорж Ренси, который передает обе, предпочитает версию хроникера Тардье. «Бодлер, – пишет последний, – страшно разволновался, читал, уткнувшись носом в рукопись, запинался, дрожал, клацал зубами. Это был полный провал». Камил Леммонье, напротив тому, говорит, что он «производил впечатление прекрасного рассказчика». Georges Rency. Physionomies littéraires. Р. 267, 268 («Шарль Бодлер») [880].

[J 12, 1]

«Он <…> никогда не предпринимал ни малейшего усилия, чтобы понять то, что было вне его». Ibid. P. 274.

[J 12, 2]

«Бодлер бессилен как в любви, так и в работе. Он любит так же, как пишет – наскоками, затем вновь погружается в своей праздный и гнусный эгоизм. Он никогда не испытывал любопытства к человеку или смыслу человеческой эволюции… Следовательно, его искусство <…> не могло не грешить узостью и своеобычностью: и именно эти огрехи отталкивают от него людей здоровых и прямолинейных, которые ценят произведения ясные и общедоступные». Ibid. P. 288.

[J 12, 3]

«По примеру многих других авторов наших дней, это не писатель, а стилист. Его образы почти всегда неоригинальны. О взгляде он скажет, что тот „пронзительный, будто штопор“ <…>. Раскаяние он назовет „последним прибежищем“ <…>. В прозе он еще хуже, чем в стихах… Он даже не знает грамматики. „Всякий французский писатель, – говорит он, – страстный до славы своей страны, не может – без гордости и сожаления – перенести свой взгляд…“ Неправильность здесь не просто бросается в глаза, она совершенно нелепа». Edmond Scherer. Études sur la littérature contemporaine. IV. P. 288–289 («Бодлер») [881].

[J 12, 4]

«Бодлер – это знак даже не упадка словесности, а общего понижения умственных способностей». Ibid. P. 291.

[J 12, 5]

Брюнетьер [882] соглашается с Готье, что Бодлер открыл поэзии новые горизонты. Среди критических оговорок, выдвинутых против него историком литературы, следующие: «Это был поэт, которому ко всему прочему недоставало целого ряда составляющих поэтического искусства, в частности, как говорят, дара мыслить непосредственно в стихах». F. Brunetière. L’évolution de la poésie lyrique en Fr(ance) au XIX siècle. P. 232 («Символизм») [883].

[J 12, 6]

Брюнетьер в книге «Развитие лирической поэзии во Франции в XIX веке» противопоставляет Бодлера, с одной стороны, школе Рёскина, с другой – русским романистам. Он усматривает в обоих явлениях два направления, которые справедливо противостоят декадансу, провозглашенному Бодлером, и противопоставляют примитивную простоту и невинность естественного человека человеку сверхцивилизованному. Синтез этих противоположных тенденций являет собой Вагнер. – К этой относительно благосклонной оценке Бодлера Брюнетьер пришел поздно.

[J 12a, 1]

Об отношении Бодлера к Гюго и Готье: «Со своими мэтрами он обходится так же, как с женщинами: он их обожает и смешивает с грязью». U.-V. Chatelain. Baudelaire l’homme et le poète. P. 21 [884].

[J 12a, 2]

Бодлер о Гюго: «Он не только отчетливо выражает, но буквально переводит отчетливую и ясную букву; он выражает с необходимой темнотой то, что пребывает в темноте и лишь смутно приоткрывается». Шатлен, цитируя эту фразу в книге «Бодлер, человек и поэт» (Ibid. Р. 22), верно заметил, что Бодлер, вероятно, единственный среди его современников, кто понял «легкий маллармеизм» Гюго.

[J 12a, 3]

«Всего человек шестьдесят шли за катафалком в ужасающую жару; Банвиль, Асселино произнесли прекрасные речи, которых никто не слышал из-за наступавшей грозы. Пресса, за исключением Вейо [885] в L’Univers, была жестокосердна. Все поплясали на его трупе, ливень рассеял его друзей; недруги… называли его сумасшедшим». Ibid. P. 16.

[J 12a, 4]

Бодлер, подсказывая, как лучше понять «Соответствия», ссылается при случае на Сведенборга и опыты с гашишем.

[J 12a, 5]

Бодлер на концерте: «Острые, пронзительные черные глаза сверкали каким-то особенным светом, казалось, только они жили в его фигуре, будто застывшей в своей раковине». Lorédan Larchey. Fragments de souvenirs. Р. 6. («Боа Бодлера», «Непогрешимый Банвиль») [886].

[J 12a, 6]

Ларшей был свидетелем первых академических визитов Бодлерa [887]; он наносит визит Жюлю Сандо. Ларшей заходит в вестибюль сразу после Бодлера. «Я пришел пораньше, хотя при виде престранного зрелища убедился, что меня опередили. В прихожей по всем крючкам висело длинное боа ярко-красного цвета, одно из этих змееподобных боа, по которым тогда сходили с ума молоденькие труженицы». Ibid. P. 7.

[J 12a, 7]

Картины декаданса: «Посмотрите на наши большие города, окутанные табачным дымом, отупевшие в низах от алкоголя, разъеденные в верхах морфием, – именно там губит себя человечество. Будьте уверены, из них выйдет куда больше эпилептиков, идиотов, убийц, чем поэтов». Maurice Barrès. La folie de Charles Baudelaire. P. 104–105 [888].

[J 13, 1]

«По окончании этого этюда мне хочется думать, что правительство, каким мы его грезим видеть после Гоббса, озаботится тем, чтобы остановить посредством строжайшей гигиены распространение подобных доктрин, столь плодоносных для страдальцев и возмутителей спокойствия, сколь и бесплодных на граждан… Полагаю однако, что благоразумный деспот, хорошенько подумав, не станет вмешиваться, храня верность девизу милой сердцу философии: „После нас хоть потоп“». Maurice Barrès. La folie de Charles Baudelaire. P. 103–104.

[J 13, 2]

«Возможно, Бодлер был всего лишь тугодумом, который благодаря По почувствовал и понял что-то новое и всю жизнь тщился найти себя». Ibid. P. 98.

[J 13, 3]

«Поостережемся, однако, и не будем слишком поспешно чествовать их как христианских поэтов. Литургия, ангелы, демоны… – всё это не более чем мизансцена для артиста, который полагает, что живописность стоит мессы». Ibid. P. 44–45.

[J 13, 4]

«Лучшие его страницы нас подавляют. Он перекладывал в трудные стихи превосходную прозу». Ibid. P. 54.

[J 13, 5]

«Звезды, рассыпанные по небу словно мерцающие золотые и серебряные семена, сияющие из глубокой ночной тьмы, символизируют [у Бодлера] пыл и мощь человеческого воображения». Elisabeth Schinzel. Natur und Natursymbolik bei Poe, Baudelaire und den französischen Symbolisten. S. 32 [889].

[J 13, 6]

«Его голос <…>, приглушенный, будто шум экипажей в ночи задрапированных будуаров». Maurice Barrès. La folie de Charles Baudelaire. P. 20.

[J 13, 7]

«Сначала казалось, что творчество Бодлера не было плодотворным. Остроумцы сравнивали его с узким протоком, с трудом выдолбленным в темной и затуманенной местности… Влияние Бодлера обнаружилось в 1865 году в „Современном Парнасе“ <…>. Выделяются три фигуры <…> – Стефан Малларме, Поль Верлен и Морис Роллина [890]». Ibid. P. 61, 63, 65.

[J 13, 8]

«И место, которое среди отбросов занимают в периоде породистые слова!» Ibid. P. 40.

[J 13a, 1]

Флобер – Бодлеру: «Вы воспеваете плоть, не испытывая к ней любви, печальным и отстраненным образом, что мне симпатично». Цит. по: Maurice Barrès. La folie de Charles Baudelaire. P. 31 [891].

[J 13a, 2]

Любовь Бодлера к Ювеналу вполне могла быть привязанностью к одному из первых городских поэтов. Сравни замечание Тибоде: «В эпохи подъема городской жизни мы видим, что поэзия тем сильнее вытесняется из городов,