Троесолнца - Наталья Шунина

Да что говорить! Что говорить, когда и в зеркало он не глядел уж три недели… В общем, что-то с ним творилось. Увы, «мы» не знаем что и почему под залпы салюта и грохот разрывающихся петард он махал нервно руками, будто хочет разогнать, раздуть дым и на чём-то сосредоточиться.

А в Новый год, в сам праздник, на который в особняк к нему напрашивались многие друзья-приятели, он писал в одиночестве, попеременно перечитывая тот листик, что составила Оксана Фёдоровна.

«Эх, где она? С кем сейчас празднует? И предавала ли она меня?» – думал с горестью он, корпя над книжкой.

И что-то, кажется, снова он подхватил от Нежина. Когда до полуночи оставалось семь минут (вся эта нездоровая арифметическая страсть к семёркам, наследуемая со времён первобытного счёта), вдруг взбрело Шевкоплясу, что надо бы разыскать Ио. Раздери его чёрт, но он захотел разыскать ту женщину! Зачем? А вот это лучше узнать у его героя, подсудобившего ему такую идейку, озабоченного вечно чем-то мистическим, вечно чем-то эдаким.

– Ну, для начала мне просто скучно… Кхе-кхе, – соврал себе судья, который от расстройств и физического своего положения уже не испытывал свойственной ему жажды веселья. – Во-вторых, что-то же она знала про меня? Она знала, что я – Константин, среди девятнадцати судей она знала, что зовут меня Константином и что я увлекался конным спортом… Допустим, она не знала, что я упаду, это совпадение, но она знала, что я катаюсь…

Так Константин Виленович снова удивил своих двух помощников, ибо, когда они написали поздравительные сообщения своему шефу, он перезвонил и, долго объясняя и оставляя контакты официанта (который более, чем они, смышлён и, должно быть, помнит женщину, которую они, соломенные головы, забыли), распорядился её разыскать всеми правдами и неправдами, и чем быстрее, тем лучше, иначе не видать им премиальных, и так баклуши который месяц бьют, лоботрясничают напропалую и в сетях сидят!

После разговора с одним и вторым помощником у судьи также возникла мысль о том, что это они, по старым обидам, могли ему козни строить и подбрасывать конверты… И, может, никакой это не заговор, а юношеские проказы! Мысль эта являлась по-настоящему новогодней! Поэтому, чокаясь бокалом сока с лицом президента, Шевкопляс впервые за долгое время улыбнулся и высоко поднял бокал, как будто ожидая богов, которые подсластят его питьё сахарком и истинным знанием.

На третье января адрес, телефон и короткая биографическая справка о той даме, звали которую красиво Анастасией Никитичной Несербской, была передана обоими помощниками вместе с тремя коробками новогодних и рождественских подарков для дорогого Константина Виленовича.

– Неужели поеду? – разговаривал (мысленно) сам с собой Шевкополяс. – Неужели, эге-ге-гей, тряхну старинишкой и вляпаюсь во что-нибудь пикантненькое?! Эх, прощелыга, эх, Нежин, не насочинял бы тебя, так и не вспомнил бы, что там за дамочка! Ух, кровь с молоком! Даром что сумасшедшая, зато кровь, у-у-ух, и мягонькая, видать, как перинка! – и становилось ему легче, веселее.

Однако в пылу своих планов, так быстро воскресивших в нём былой нрав, он совсем позабыл, что в кресле или на костылях негоже являться, пусть даже и в бывших конюшнях графа Шереметьева. Врач обещал ему снять гипс через две недели, и все эти две недели он ждал, писал и «настаивался» в побуждениях своих и противоречиях.

– И очень это выходит по-нежински: вдруг что-то захотеть, вдруг решить, что это было первым звеном в цепи, и стремиться туда, якобы там все тайны хранятся, якобы ты не имеешь никакого права пройти мимо! И всё это раболепие перед всеми началами, как это у них там – инициациями, всё это мистическое выискивание первого, – всё нежинское! – празднично-ехидно заметил он себе одним днём, когда отстранился от работы и мысли его улетели к Ио.

Однако через пару мгновений то, что вызвало весёлую усмешку и удовольствие от самоиронии, серьёзно его озадачило: «Так не шучу ведь. И что это? Хм… И почему я сюжет переписал? В самом деле, да, переписал… Хм, на корню переделал и идею всю, кстати, изменил… Неужто пал под чьей-то властью? Ой, нет, что-то я совсем романтическим стал с этой книгой… Или старческая ранимость ко мне стучит? Наверное, не пойду я к Ио. Что мне с сумасшедшей взять? Пора себе кого-то подыскивать! Пора-пора! И дурь эту нежинскую из головы выбросить! А лучше его переделать. Да, этого вычеркнуть! К трубочистовой бабушке его!» – но стало как-то лениво мучиться, создавать еще другого Бажена, снова сочинять сюжет.

Тем более он написал уже достаточно (подошёл к тому моменту, когда юноша занемог, стал страдать психическим расстройством и балансировал между разумом и безумием, проклиная свою прядильню и отказываясь от мечты). Вернувшись к работе и описав мытарства героя, Константин Виленович тоже почувствовал себя на редкость плохо и одиноко. Его, конечно, не мучили фобии (если не считать заговора и того, что он без потомка тлен тлена, развеянный пепел), но весь он обессилел. Вызвал Леночку. Та где-то замешкалась. А ему непременно хотелось сейчас оказаться рядом с людьми. Что делать, пришлось спускаться вниз по пандусу, так как он слышал её шаги внизу. И пока он спускался, аккуратно работая рычажком коляски и кряхтя более от нахлынувшего на него одиночества, чем от напряжения, его замутило. Казалось, бабахнуло давление (видно, от усердия и сопереживания герою).

– «Скорую»! «Скорую» мне! – крикнул он на весь дом.

Его стало потрясывать, руки слабели, двинули неаккуратно рычажок, и коляска на скорости покатилась по пандусу – врезался судья головою в стену. Свалившаяся венецианская картина (там двое в лодочке и поёт гондольер) зарядила по макушке.

В больнице сбили давление и снова наложили бинты на голову (рама расцарапала высокограмотный судейский панцирь, отвесное чело от темени до бровей).

Первым и пламенным его желанием – как только он в полной мере пришёл в себя – было уволить Леночку. И вот уже на полуслове (столь крепкой конструкции, что «мы» бы предпочли избежать её цитирования) рот Константина Виленовича затворился, будто кто-то тихенько прикрыл его.

– Нет, ну в самом деле! Ты думаешь, что творишь! Да я тебя засужу! Я посажу тебя! Будешь в Крестах! – беленился он, а сам думал: «Нет-нет, что-то тут не то… Я, кажется, боюсь возмездия… В самом деле-то, как-то опасаюсь теперь! И что за напасть, уже и человека взашей погнать нельзя. Ну, щелудяга! Ай-ай-ай».

Леночка осталась.

Что бы вы думали дальше? Точнее, что бы вы ни думали, а Константин Виленович, которому спустя десять дней сняли гипс и вручили костыли, намылся, набрился,