Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. - Александр Иванович Спиридович

Алексеев положил резолюцию: «Пропустить можно. Опрос учинить можно, а досмотр только при сомнениях. Нет надобности наносить лишнее унижение, если в этом не будет необходимости». Поджидая ответа о приеме из дворца, Васильчикова отправила по почте письмо великой княгине Елизавете Федоровне и никуда из Петербурга не выезжала. Но ответа не было. Между тем благодаря обширным связям Васильчиковой и родству в высшем обществе распространился слух о ее приезде и пошли сплетни об ее якобы измене, о том, что она шпионка. Эти слухи дошли до Васильчиковой. Видя, что дело принимает странный оборот, она обратилась к министру иностранных дел Сазонову, прося принять ее. Сазонов назначил час приема. Принял он ее нелюбезно и даже сердито. Сазонов сказал, что он знаком с ее письмами к государю, который давал их ему читать, знаком хорошо и с «резюме». Он очень пренебрежительно говорил об императоре Вильгельме и о герцоге Гессенском и заявил: «Пока Германия и Австрия не будут стерты в порошок — мира не будет». Они расстались.

Неудача приезда была для Васильчиковой очевидна. Царское Село хранило полное молчание. Васильчикова решила ехать обратно. Но в Петербурге уже поднялся настоящий скандал. Председатель Государственной думы Родзянко и многие другие кричали по гостиным, что приехавшая из Австрии Васильчикова хлопочет о сепаратном мире, что того добивается «немецкая партия при дворе», что того хочет царица Александра Федоровна.

Легенда росла и обрастала подробностями. Уже говорили, что навстречу Васильчиковой было послано доверенное лицо, что ее очень ласково, но тайно приняли в Царском Селе, что она тайно выезжает туда неоднократно. Говорили о целом немецком комплоте, во главе которого стоит императрица. Больше всех трубил Родзянко. Слухи эти дошли и до их величеств. Государь был очень недоволен всем происшедшим и приказал министру внутренних дел Хвостову ликвидировать все дело, а Васильчикову выслать из Петербурга.

В отсутствие Васильчиковой в ее номере был произведен обыск, но вообще ничего обнаружено не было. Явившийся министр Хвостов с Белецким объявил Васильчиковой, что, по высочайшему повелению, она подлежит аресту и высылке из Петербурга. На вопрос, за что, Белецкий пояснил, что английский посол Бьюкенен заявил, что он не может спокойно спать, пока А. А. Васильчикова находится в Петербурге.

В министерском вагоне, в сопровождении жандармского офицера, чиновника Министерства двора и четырех чинов охраны, Васильчикова была отвезена в имение своей сестры Милорадович, что около Боровичей Хорольского уезда Черниговской губернии. Там она и жила до самой революции.

О Васильчиковой иначе не говорили, как о шпионке.

В более низшие слои общества эта легенда прошла как нечто неясное, но нехорошее, во что была замешана императрица. Газеты инсинуировали на Васильчикову. Она сама просила министра двора или принять меры против печатания оскорбительных для нее статей или снять с нее звание фрейлины. Последнее было исполнено.

Приехавший с докладом Белецкий доложил, какие меры приняты для наблюдения за Васильчиковой. Он доложил, что делу придано совершенно неправильное освещение, и обвинял в этом главным образом Родзянко, который в заседании Бюджетной комиссии дал ряд неверных о том сведений. Сведения эти были использованы прессой.

Из приезда Васильчиковой устроили скандал, которым через ее голову били по императрице. Таково было враждебное отношение к ее величеству даже среди высшего общества. То было знамение времени. Прелюдия революции. Их величества в угоду «общественному мнению» пожертвовали тогда М. А. Васильчиковой, которую давно и хорошо знали. Она этого не заслуживала.

19 декабря вечером государь выехал на фронт для осмотра войск. Утром 20-го прибыли на станцию Заморье на Западном фронте. Главнокомандующий Эверт рапортовал государю. Почетный караул был от Лейб-гренадерского Екатеринославского полка. Парадом командовал генерал-адъютант Куропаткин. Когда-то популярный военный министр, главнокомандующий армией против японцев, сторонник «терпения, терпения». Великий князь Николай Николаевич не любил его, и при нем Куропаткин не мог ничего получить на фронте. Алексеев, бывший когда-то учеником Куропаткина, помог ему. Куропаткина назначили командиром Гренадерского корпуса.

Сегодня его корпус представлялся государю, стоя на правом фланге войск. Осмотрев войска, пропустив их мимо себя и поговорив с офицерами и солдатами, государь обратился к войскам с речью, в которой были следующие знаменательные слова: «Я сказал в начале войны, что я не заключу мира, пока мы не выгоним последнего неприятельского воина из пределов наших, и не заключу его иначе, как в полном согласии с нашими союзниками, с которыми мы связаны не бумажными договорами, а истинной дружбой и кровью».

Эти слова являлись лучшим опровержением тех слухов и сплетен, которыми был насыщен Петербург в последнее время. Да и не один Петербург.

Затем государь еще раз обошел войска, поговорил с ними и благодарил их — от солдата до командующего армией. Генерал Эверт произнес здравицу за государя, что было покрыто восторженным «ура!». К столу были приглашены генералы и начальники отдельных частей.

21 декабря утром, сев в автомобиль, государь посетил расположение полков гренадерских: Самогитского, Киевского и Московского. В Самогитском полку государь входил в землянки, смотрел их устройство, смотрел соломенную подстилку, на которой спали солдаты. В Киевском полку зашел в походную церковь и прослушал там молебен. Государь прошел на наблюдательный пункт 3-й батареи Ивангородского тяжелого дивизиона, расположенного на высоте. Это было серьезное место. Эверт предупредил государя, и государь пригласил с собою только его, Куропаткина, начальника артиллерии и дивизиона. Вернувшись с пункта, государь попробовал пищу в 16-й роте Самогитского полка, нашел ее хорошей и поблагодарил кашевара. Потом государь сердечно благодарил полки.

Сев в автомобиль, государь проехал к Московскому полку, что был расположен в сосновом бору близ деревни Юшкевичи. Государь обходил роты, выстроенные перед землянками. Заходил в землянки и заметил, что в одной дымила печь. Доложили, что она еще не обгорела, так как была лишь накануне сделана. Осмотрел нары солдат и остался всем доволен. Поблагодарив полк, государь прошел к кухням. Попробовав пищу у кашевара 12-й роты, государь сказал: «У тебя пища сверх отличного!» (Это было техническое выражение оценки стрельбы.) Поблагодарив еще раз офицеров, государь снялся с ними общей группой и поехал в штаб корпуса, в деревню Чернихово. Государь принял доклад начальника штаба, осмотрел помещение и, поблагодарив Куропаткина, отбыл на станцию Погорельцы. Там государя встретил командующий 3-й армией Леш. Предстоял смотр 9-го корпуса.

В час дня государь подъехал к Вологодскому полку. Солдаты были около землянок, вне строя. Приняв рапорты дежурного по полку и командира полка, государь обошел роты, здоровался, благодарил. Прошел к Архангелогородскому полку, который успел выстроиться в резервной колонне. Государь здоровался, благодарил за службу, потом прошел в церковь Костромского полка. Она была устроена в сарае. Вместо колоколов звонили