Пушкин в Михайловском - Аркадий Моисеевич Гордин

горе Тобольск. День превосходный, зимний, и мы опять в санях. Ясно утро – ясна душа моя. Остановились прямо у губернатора, который восхитил меня своим ласковым и добрым приемом; говорил с нами очень долго и с чувством. Между прочим сказал, что „Евгений“ (точно!) давно спрашивает обо мне; он обещал сказать ему обо мне сегодня же и сообщить мне от него, что он знает об вас. С нетерпением жду этого, хотя эти известия и будут не очень свежи. Я уверен, что это Иван Александрович с ним в переписке и пилит его обо мне. Губернатор велел истопить нам баню, и мы здесь провели дня два, чтоб немного отдохнуть и собраться с силами на дальнюю дорогу… Поблагодарите губернатора через архиерея, я у него в несколько минут душу отвел после беспрестанных сцен в дороге с извозчиками, не забывая той, которая была при нашем свидании»[198].

Комментаторы этого письма либо грубо ошибочно определяли имя Евгений, подчеркнутое Пущиным, как имя Евгения Оболенского, либо обходили его молчанием. Только знакомство с биографией Евгения Казанцева позволяет бесспорно определить, о каком Евгении идет речь. Губернатором же в Тобольске, оказавшим такой «ласковый и добрый прием» ссыльным, был Д. Н. Бантыш-Каменский, известный историк и археолог, автор «Словаря достопамятных людей русской земли» (впоследствии Пушкин с ним познакомился, и не исключено, что мог получить от него какие-то сведения о своем «первом друге»).

Из письма явствует, что бывший псковский архиепископ не порывал дружеские связи с командующим дивизией в Пскове. Обменивался с ним вестями, ибо Иван Александрович, который «пилит его» о Пущине, не кто иной, как генерал-лейтенант И. А. Набоков, обеспокоенный судьбою своего шурина.

Можно полагать, что Пущин знал Евгения Казанцева – познакомился с ним в январе 1825 года в Пскове, когда гостил у Набоковых. Потому он и пишет о нем как о знакомом – «„Евгений“ (точно!)».

«Шагами великана»

Пушкин вернулся из Пскова с твердым намерением не оставлять Михайловское до тех пор, пока не добьется освобождения, разрешения ехать в Петербург, Москву или за границу. Согласиться на Псков значило потерять «предлог», на который он делал важную ставку, да еще оказаться под ежедневным наблюдением полиции. «Псков хуже деревни». Он писал Жуковскому: «…авось ли царь что-нибудь решит в мою пользу… Милый мой, посидим у моря, подождем погоды…» Он не терял надежды. Верил, что все же смогут помочь такие верные друзья, как Жуковский, Вяземский, Тургенев, влиятельный Карамзин. Не отказывался и от мысли о «коляске» – возможности тайного отъезда за границу. Об этом говорит его шифрованное письмо А. Н. Вульфу в Дерпт, помеченное 10 октября: «Милый Алексей Николаевич, чувствительно благодарю Вас за дружеское исполнение моих препоручений и проч… О коляске моей осмеливаюсь принести вам нижайшую просьбу. Если (что может случиться) деньги у вас есть, то прикажите, наняв лошадей, отправить ее в Опочку, если же (что также случается) денег нет – то напишите, сколько их будет нужно. – На всякий случай поспешим, пока дороги не испортились…»

Главное, что питало его надежды, была вера в предстоящую в недалеком будущем перемену политической «погоды». Он знал, какова ситуация в стране, знал о существовании тайных обществ и настроениях лучшей части дворянской молодежи, чувствовал приближение важных событий. Перемены, которые, по его соображениям, должны были вскоре произойти в судьбах страны, не могли не отразиться и на его личной судьбе.

Не случайно стихотворение на лицейскую годовщину 19 октября 1825 года содержит пророческую строфу:

Пора и мне… пируйте, о друзья!

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я,

Исполнится завет моих мечтаний;

Промчится год, и я явлюся к вам.

О сколько слез и сколько восклицаний,

И сколько чаш, подъятых к небесам!

«19 октября» – это своего рода небольшая лирическая поэма. В 152 ее стихах живо ощущается дух времени; в ней множество имен, глубоких и точных характеристик, воспроизведение исторических событий, но главное – богатейшая гамма самых сокровенных благороднейших чувств ее героя – поэта. Она окрашена элегическими тонами. От начальных строк осеннего пейзажа:

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор.

Пылай, камин, в моей пустынной келье;

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье,

Минутное забвенье горьких мук… —

и до последних стихов – о быстротечности бытия и горьком сочувствии тому, кому «под старость день Лицея торжествовать придется одному»:

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость и лишний, и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой…

Но жизнелюбие, вера в конечное торжество добра и справедливости побеждают грустные думы, и кончает поэт на мажорной ноте:

Пускай же он с отрадой хоть печальной

Тогда сей день за чашей проведет,

Как ныне я, затворник ваш опальный,

Его провел без горя и забот.

«19 октября» едва ли не самое полное выражение душевного состояния Пушкина в эту вторую михайловскую осень. Он никогда не забывал Лицей. Недавние встречи с Пущиным, Дельвигом, Горчаковым сделали воспоминания еще более живыми, реальными. С «днями Лицея» было связано для него все лучшее в жизни – молодость, дружба, свобода, поэзия, и возвращение в мыслях к этим дням в такое трудное время тревожных ожиданий было не только естественно, но и необходимо.

В осенние месяцы 1825 года, как всегда в тяжелые, тревожные моменты своей жизни, поэт находил спасение в работе. Они оказались столь же плодотворными, как и предыдущая осень 1824 года. Прав был Рылеев – Пушкин действительно шагал «шагами великана», создавал произведения, определяющие рождение новой русской литературы. В октябре – начале декабря, кроме лирических стихотворений, посланий, посвящений, эпиграмм, кроме «19 октября» и «Сцены из Фауста», были закончены четвертая глава «Евгения Онегина», «Борис Годунов», написан «Граф Нулин».

«В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь»

Когда Пушкин уезжал из Одессы, большая тетрадь в черном переплете с масонским знаком – подарок казначея ложи «Овидий» Н. А. Алексеева, куда поэт записывал строфы своего поэтического романа «Евгений Онегин», была заполнена до 11-й страницы. Последней была записана XXXII строфа третьей главы. Дальше «масонская книга» заполнялась уже в