Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

на сцене играть такого персонажа, скажут: «Перебор». Скажут: «Ну зачем же так утрировать?» А в жизни ведь так и есть…

В театре, как и на любом поприще человеческом, есть место и божественному, и дьявольскому. И, кстати, сама церковь как человеческое поприще – это сфера, где может встречаться и то и другое.

Я нередко видел реализацию разного рода искушений некоторыми представителями церкви и при этом то и дело на поприще театра становился свидетелем таких высочайших примеров духовной силы, чистоты и служения, что это было сродни настоящей религии. Один из таких примеров – мой отец: то, что он делал, не имело ни малейшего отношения ни к чертовщине, ни к грехопадению.

Эти поверхностные утверждения про греховность в театре, не очень, на мой взгляд, грамотные, окружали меня повсюду. Я бы давно, наверное, совершил обряд крещения, если бы меня не удерживали эти примитивные рассуждения представителей церкви о греховности искусства и театра в частности.

Все изменилось, когда я встретил человека, который стал моим духовником, – это отец Исидор (Минаев). Он сам очень любил и любит театр, окончил Щукинское училище, в нем же в свое время преподавал. Не могу сказать, что сейчас мы с ним в очень близких отношениях, видимся довольно редко. Но я точно знаю, что он совершенно и навсегда увлечен театром, состоя при этом в достаточно высоком православном сане.

Отец Исидор, будучи человеком театральным, многое тогда мне пояснил и примирил меня с теми частными мнениями священнослужителей, которые питали мои сомнения.

Иногда я совершаю религиозные ритуалы, держу посты. Я не беспрекословно верю в некоторые православные установки типа загробной жизни, но точно могу сказать, что я истинно верующий человек. Я верю и не анализирую это. Вера необходима мне, я в ней нуждаюсь. Повторюсь, я убежден, что есть какая-то высшая инстанция, которая следит за моей и вообще за нашей жизнью. И в этой связи я и существую, это для меня необходимая вертикаль.

Для меня один из ключевых вопросов веры: как относиться к светскому искусству? Ведь искусство для меня – источник по-настоящему высоких идеалов. Что поддерживает нашу совесть, наше милосердие, наши духовные силы? Ответ очевиден: высокие произведения искусства.

Тут важно сказать, что в моей картине мира вера и высокое искусство в принципе соединяются. Для меня произведения искусства служат подтверждением, развитием, подкреплением самых главных постулатов веры, однако я не могу сказать, что православная церковь влияет на меня таким же образом. Она часто вызывает у меня много вопросов, несогласий, а иногда, честно говоря, даже протестов.

Не могу сказать, что, находясь в церкви, всегда испытываю высокие чувства. Может быть, потому что я довольно наблюдательный человек: и по природе своей, и по профессии. Думаю даже, что я неплохой психолог. А еще нередко вижу в церкви то, что мешает мне проникнуться безоговорочным доверием к тому или иному священнику или ритуалу. Мне гораздо спокойнее и естественнее верить в Бога, минуя церковные обряды.

А с тем, как в артистах, в спектаклях проявляется энергия свыше, божественная сила духа, я сталкиваюсь часто. Для меня это и есть чудо театра, когда, играя, чувствуешь, что тебя действительно ведет какая-то высокая стихия. Конечно, в театре много и другого – противоположного. Идеальных среди нас нет, потому что наша работа связана с нервами, раздражением, душевным оголением.

Часто бывает так, что артист одарен, с этим не поспоришь, но при этом он совершенно отвратительно себя ведет, самым мерзким образом проявляет свой характер. Наблюдаешь за некоторыми людьми, чья профессия – искусство, и кажется, будто она совсем их не облагораживает.

Я немало вижу в людях театра мерзкого, мелкого, завистливого. С одной стороны, понимаю, что они бескожные, очень остро воспринимающие действительность. Даже у по-настоящему одаренных людей поведение может быть очень эгоистичным. И все же у истинно высоких талантов в состоянии творческого акта замечаешь, как вырастает некий второй этаж их существа, то, что Михаил Чехов называл состоянием «Я – творец».

Среди выдающихся примеров таких гениев я прежде всего назвал бы Пушкина. Он ведь по-человечески был далеко-далеко не идеальным. Гуляка, выпивоха, игрок и матерщинник, который не всегда вел себя безупречно.

Но, как и любого высочайше одаренного человека, только по житейским параметрам его судить нельзя. Пушкин в своих произведениях, в своих стихах мучительно и одновременно решительно размежевывался со своими пороками, горячо переживал собственное несовершенство, самобичевался, пытался поэзией искупить свои грехи, которые прекрасно знал и чувствовал. И у него получалось подниматься над самим собой на небывалые художественные и человеческие высоты.

В его поэзии возникал тот самый второй этаж; только вместе с ним и можно понять, ощутить истинную пушкинскую натуру. Именно об этом состоянии творческой души и сказано в его стихотворении «Поэт» 1827 года, которое я очень люблю и иногда исполняю со сцены.

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Обычно на этой строфе все и останавливаются. Но посмотрите, что возникает дальше…

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

И вот тут у Пушкина вырастает тот самый второй этаж…

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

Вот в существовании этого второго этажа, вертикали высокого искусства для меня и скрыт путь спасения человека.

Ведь события в мире то и дело обращают нас к мысли, что зло, глупость, цинизм побеждают, что низкие начала в человеке сильнее, чем духовные. Взять хотя бы то, что сейчас в мире происходит. Я смотрю и думаю: да, зло побеждает. Мне очевидно, что истинная духовность не просто отступает, но находится в загоне, в угнетении. В связи с этим мне на ум приходят самые печальные мысли.

Например, о том, что человечеству, видимо, нужны какие-то страшные потрясения – только они могут вывести его из состояния либо взаимной ненависти и агрессии, либо благостности и благополучия. Из спячки совести, забвения духовных начал… Люди так привыкают к благополучию, удобству, комфорту, что всеми силами стараются