Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России - Татьяна Юрьевна Борисова

«энциклопедии русской жизни» он создал яркий образ русской душою Татьяны, которая объединяла в себе народную и европейскую культуры, веря преданьям старины глубокой и читая модные романы. Превратившись в великосветскую даму, она не утратила прелесть деревенской, то есть близкой к народу девушки. Да, она стала другой («Кто б смел искать девчонки нежной // В сей величавой, в сей небрежной // Законодательнице зал?»), но оставалась прежней («Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал»).

Мечта о таком красивом естественном национальном единении в 1830–1840-х годах разрабатывалась в соответствии с влиятельными философскими теориями. Учитель Кавелина В. Г. Белинский размышлял о тонких переплетениях народного и национального в духе модного тогда Гегеля. В своих статьях 1841 года он теоретизировал о необходимости перехода от народа к будущей русской нации[601]. Белинский видел в нации своеобразный синтез простого народа и образованного общества под эгидой государства: только оно способно на этот синтез, воплощая «шествие Бога на земле», по Гегелю. Но как работает эта сила? – Здесь открывался простор для творчества. Яркие, авторитетные ответы Кавелина и Самарина стали фундаментом тех связанных и противоречивых идей, которые позволили задумать и реализовать радикальные Великие реформы Александра II 1860-х годов.

Статья К. Д. Кавелина «Взгляд на юридический быт древней России»[602] заложила идейный фундамент государственной школы истории и юриспруденции, став основой программы преобразований и ее предвестницей. В ней Кавелин, опираясь на Гегеля, показывал постепенное развитие родового быта в государственный «юридический быт» как благо для России. Представляя грандиозную реформу Петра в качестве самой важной, неотвратимой вехи российской истории, Кавелин описывал, каким образом царь-реформатор усилил государство. Он показал, что Петр пытался заимствовать нужные России формы европейского юридического быта, отсутствовавшие в ней[603]. Несмотря на то что его европеизация страны порой напоминала «фантастический маскарад», Петр продолжал усиливать государство и вместе с ним личность, ломая косные родовые понятия – общинное начало, местничество:

В древней России не было юридического быта; личность в гражданской сфере сама по себе ничего не значила.

В духе гегелевской диалектики утверждались одновременно начало единичного (личности) и начало целого (государственного общего блага). В эту историю «должного» Кавелин органично вписал события Смутного времени, сравнив их с действием природных стихий:

Как море, Россия взволновалась и улеглась, не сохранив в своем общественном устройстве никаких следов недавней бури: очевидно, время умственного и нравственного развития еще не наступало. Оттого вся эта эпоха вообще более относится к политической, нежели к внутренней истории России. Но она обнаружила, что идея государства уже глубоко проникла в жизнь… (Курсив мой. – Т. Б.)

Обратим внимание, как Кавелин противопоставлял раскрывавшийся внутренний потенциал русского государства – по Гегелю, из почки в плод, – стихийному, внешнему, политическому. Это противопоставление было как никогда современно. Статья Кавелина, кратко излагавшая прочитанный им ранее лекционный курс, была опубликована в предреволюционном 1847 году. Идеям радикальной социальной революции, волновавшим Запад, в России все отчетливее противостояли идеи гегелевского раскрытия внутренней национальной задачи[604].

Гегелевская философия раскрытия исторических начал нации стала политической программой молодых столичных чиновников, разрабатывавших планы преобразований в 1850-х годах. Им импонировала историко-юридическая концепция Кавелина, которая утверждала, как мы видели, что законодательные новации и изменение реальности с целью подчинения ее «юридическому быту» – путь, по которому всегда развивалась Россия. Но в каком направлении?

Кавелин показывал в своей статье, что внешнее всегда уступает внутреннему и что новая династия Романовых продолжила старое внутреннее дело – укрепление управления и юридических норм. Важной частью этого процесса была борьба с «догосударственным» началом путем законодательных реформ и уничтожения врагов:

Победа государства обозначается целым рядом постепенных законодательных реформ, которые идут, не прерываясь, до окончательной великой реформы Петра. Иоанн IV ненавидел и боялся своих врагов и оттого придал борьбе страстный, кровавый характер. Московские государи XVII века их уже не страшатся. Они как будто предчувствуют их (врагов. – Т. Б.) необходимое уничтожение и подготовляют его исподволь, косвенными мерами.

Тема «необходимого» уничтожения внутренних врагов российских государей не была праздной. В контексте опасных революционных настроений, популярных на Западе, неправильные рассуждения о «быте» могли рассматриваться как преступные. Чины Третьего отделения вели тайное наблюдение за всеми, кто имел «неблагонадежные» суждения о «гражданском быте». Так, по заданию МВД полковник Липранди в своих донесениях о пятницах чиновника министерства иностранных дел Петрашевского сообщал, что помимо дискуссий о книгах и статьях на них звучали опасные идеи о «гражданском быте» и о возможности «двинуть» его вперед «на новых началах»[605]. В 1849 году члены кружка Петрашевского были арестованы, некоторые из них приговорены к смертной казни.

История с пятницами Петрашевского показательна как составляющая контекста, в котором оформлялась теория Кавелина о поступательном развитии личности в России, возможном благодаря укреплению государства. Стараниями Петра Россия приступила к реализации просвещенческой программы. Ее сутью, как считал Кавелин, было «дать простор человеку». Но пределы этого простора не были заложены изначально, а выяснялись вместе с опытом, в том числе с опытом революционных событий в Европе. Слух о том, что от кого-то в Петербурге «за версту пахнет баррикадами», становился предметом реальных страхов и сложных выяснений отношений между знакомыми[606].

Поэтому воспевание Кавелиным «простора человеку» включало в себя и то, что такой простор потенциально взят «на карандаш» бдительными охранителями благонадежности. Вырванные из контекста слова Кавелина могут выглядеть если не издевательски, то цинично. Но в согласии с популярными идеями того времени контекст предполагал подчинение государственному порядку. Даже если он не казался добродетельным и справедливым, он воплощал тот юридический быт, который охранял интересы государства как необходимой и единственно возможной формы национальной общности, заменившей старую родовую организацию. Такое понимание диктовала все та же философия Гегеля, чрезвычайно популярного среди русских передовых людей 1830–1840-х годов. Его воззрения на действительное как необходимое, как показывают специальные исследования[607], объединяли тех, кого впоследствии схематично будут разделять на представителей революционно-демократического и условно либерального направлений русской мысли – на западников и славянофилов.

Под влиянием идей не только Гегеля, но и немецкого народничества один из ярких представителей славянофильства Ю. Ф. Самарин выступил с полемическим откликом на статью Кавелина[608]. Кавелин ответил Самарину и еще более заострил суть спора. Для современников эта дискуссия носила научный характер[609], а в наши дни считается важным событием утверждения государственной школы отечественной юриспруденции и историографии[610].

Центральным моментом спора был вопрос о самостоятельных способностях российского народа[611]. Этот вопрос все больше