Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки. - Александр Владленович Шубин

«альбомов» Молотов подписал 372 из 388. Иногда первым, иногда после Сталина, после чего подписи ставили другие члены Политбюро, до кого доходили «альбомы» – Каганович, Ворошилов, Жданов, в нескольких случаях – Микоян и Косиор. Всего в списках было около 45 тысяч фамилий, из которых около 5000 – к 10 годам заключения, остальные – к расстрелу[480]. Иногда казнь откладывалась, но очень редко отменялась. Решения оформлялись Военной коллегией Верховного суда: диверсии, шпионаж – преступления военные…

Когда четверть века спустя М. Суслов сообщил в прессе о визах Молотова на списках обреченных на расстрел партийцев, Вячеслав Михайлович 9 апреля 1964 года написал в редакцию «Правды»: «Суслов хорошо знает, что Молотов не принимал и не мог принимать таких решений. Указанная приписка могла означать только одно, а именно, что в ЦК было принято соответствующее решение»[481]. Это самооправдание было нелепым – ЦК был фактически разгромлен в середине 1937 года, а решения о расстрелах принимала «пятерка», к которой иногда привлекались остальные члены Политбюро. Так что решение принимали или хотя бы одобряли всего несколько человек, включая Молотова.

Они наметили несколько социальных «площадей» для массированных ударов, и 2 июля 1937 года направили секретарям обкомов, крайкомов, ЦК республиканских компартий соответствующую телеграмму. Она требовала «представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих выселению»[482]. Распоряжение создавать чрезвычайные тройки поступило 9 июля, а 31 июля Политбюро расширило список социальных категорий, подлежавших уничтожению: бывшие члены оппозиционных партий, антисоветские элементы, содержащиеся в тюрьмах. Расстреливались также бывшие члены оппозиций и вообще подозрительные.

С 5 по 15 августа в каждом регионе предстояло начать операцию массовых арестов и расстрелов, которую закончить в четырехмесячный срок, то есть, к концу года. На основании информации о количестве «антисоветских элементов», поступившей с мест в Москву, регионам «доводились» лимиты по каждой из двух категорий. Всего было предписано арестовать 259 450 человек, из них 72 950 расстрелять. Затем эти лимиты увеличивались. К концу 1938 года по этой операции было арестовано около 400 тысяч человек. При таких темпах работы тройки не вникали в суть дела и выносили решения из личных предпочтений и социальных признаков. Опыт был еще со времен красного террора.

Решения о «массовых операциях» доказывают, что уничтожение тысяч людей, на деле непричастных к оппозиционной деятельности, не было вызвано инициативой и злоупотреблениями НКВД. Процесс твердо контролировался Сталиным, Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым. Историк О.В. Хлевнюк считает: «…утверждения о высокой степени автономности и бесконтрольности местной репрессивной инициативы кажутся преувеличенным». Это подтверждают и «материалы руководящих инстанций, в том числе „особые протоколы“ заседаний Политбюро, в которых фиксировались решения о проведении репрессивных акций. Основываясь на этих документах, можно утверждать, что „чистка“ 1937–1938 гг. была целенаправленной операцией, спланированной в масштабах государства. Она проводилась под контролем и по инициативе высшего руководства СССР… Даже короткое перечисление далеко не всех акций, составлявших то, что известно как „Большой террор“, дает основания для вывода о сугубой централизации массовых репрессий. Это не означает, конечно, что в репрессивных операциях 1937–1938 гг., как и во всех других государственно-террористических акциях, не присутствовала известная доля стихийности и местной „инициативы“. На официальном языке эта стихийность называлась „перегибами“ или „нарушениями социалистической законности“. К „перегибам“ 1937–1938 гг. можно отнести, например, „слишком большое“ количество убитых на допросах или превышение местными органами лимитов на аресты, установленные Москвой, и т. д. …Однако подобная „стихийность“ и „инициатива“ местных властей была запланирована, вытекала из сути приказов из центра, из назначения на первые роли в НКВД жестоких исполнителей и пресечения малейших попыток противодействовать террору»[483]. Известная степень автономии местным карателям предоставлялась: они могли сами решать, кто будет расстрелян, кто отправится в лагеря, а кого не тронут. Цель Сталина заключалась в том, чтобы дезорганизовать социальную базу сопротивления.

Георгий Максимилианович Маленков. 1930-е. [РГАКФД. № 10314]

В январе 1938 года Сталин, похоже, стал склоняться к тому, что задачи террора уже выполнены, а его продолжение может вызвать новую волну сопротивления, хотя бы из чувства самосохранения. 11–20 января 1938 года остатки членов ЦК собрались на «пленум». Кворум уже был арестован, даже с учетом перевода кандидатов в члены ЦК на октябрьском пленуме 1937 года. Январский пленум подтвердил исключение из ЦК ранее арестованных коллег, однако основной вопрос повестки дня давал надежды на скорейшее прекращение террора: «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». С докладом выступил заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК Г. Маленков – даже не кандидат в члены ЦК. Сталин демонстративно игнорировал формальные правила.

Маленков рассказывал о судьбах людей, исключенных из партии в 1935–1936 годах. Комиссия партийного контроля в ряде областей восстановила в рядах партии от 40 до 75 % исключенных. К пленуму НКВД даже арестовало несколько клеветников, которые в 1937 году участвовали в разгромах партийных организаций, обвиняя их руководителей в политических преступлениях.

Героями дня стали С. Косиор и В. Чубарь, назначенные заместителями Молотова в Совнаркоме. Также уверенно выступал 1-й секретарь Сибирского крайкома Р. Эйхе. Вскоре они будут расстреляны. Возможно, в это время Сталин уже готовил процесс «перегибщиков», чтобы красиво закончить террор, свалив ответственность за него на таких деятелей, как Постышев, Косиор, Чубарь, Эйхе, Блюхер и Егоров.

Перед финальным витком террора 2–13 марта 1938 года прошел третий показательный процесс над бывшими оппозиционерами. На скамье подсудимых оказались и лидеры «правых» (Н. Бухарин, А. Рыков), и несколько бывших троцкистов (Х. Раковский, Н. Крестинский). Вместе с ними судили видных руководителей, до ареста не замеченных в рядах оппозиции. Их собрали вместе, чтобы доказать: против партии сплотились разнообразные влиятельные силы, способные погубить государство рабочих и крестьян. Все видные подсудимые, входившие в ленинскую команду, были расстреляны[484].

В старости Молотов вспоминал об обвинениях против Бухарина в диалоге с Ф. Чуевым: «Не могу сказать, что это было доказано полностью, по крайней мере для меня, но он вступил в заговор с эсерами для убийства Ленина»[485].

Здесь заметно колебание Молотова – и для него эти