Посвященная. Как я стала ведьмой - Аманда Йейтс Гарсиа

исчез. Это было сравнимо с облегчением, когда тебе ставят диагноз, который, хотя и является нежеланным, тем не менее объясняет, почему тебе так плохо. До того, как мы с ним встретились, я не имела ни малейшего представления о том, какой циничной и озлобленной стала. Мои путешествия в преисподней и над ней оказались бы бессмысленными, если не было Путеводной Звезды, или Любви, которая вела бы меня, никакой определенной цели, за исключением «получения дополнительного опыта». Больше опыта для какого такого предназначения? Приключение чего ради? Даже искусство – ради какой цели? Без Любви, какой смысл в том, чтобы этим всем заниматься? Но что вообще значило это слово – Любовь?

Копаясь в себе, занимаясь самоанализом, я пыталась ухватить Любовь, словно это веревка, единственная опора, чтобы вывести себя из глубочайшей темной потерянности. Над своей кроватью розовым цветом я написала вырванный из справочника Трини Далтон об оборотнях кусок текста, клятвенное утверждение поэтессы Эми Джестлер:

Я верю в великолепие и отчаяние ответной и безответной любви, любви обманутой, любви безнадежной, любви, которая перехватывает дыхание, любви убывающей и любви возрастающей, любви, которая рыскает в ночи, неприкосновенной любви, земной любви, любви пресмыкающейся, рычащей, ревностной любви, никогда не выказанной любви, зреющей, словно выдержанное вино в дубовых бочках, в прохладе влажной пещеры на самой вершине практически недосягаемой горы.

Я верю в любовь как в святое упорство, долг и неожиданность, привилегию и чудо и нравственное состояние, точильный камень и восторженную стыдливость, и стимул, и тайный источник сил. Как в кару и благословение.

Как в стальную нить эмоций – настоящий дробитель душ, – удаляющий налет с наших покрытых патиной душ.

И я верю, что любовь, или доверие, или глубочайшая эмоциональная связанность появляется между людьми, которые с готовностью идут на это, – и прочими животными – животными мы были прежде, и остаемся ими, и у нас есть стремления существовать и обладать знаниями, яростно, – распознавать снаружи то, что внутри, и изнутри то, что снаружи.

Я собиралась доказать своему демону-любовнику, что он ошибался насчет меня. Я верила в любовь. Мои переживания в преисподней не забрали у меня этого. Я не навсегда отравлена ими. Любовь дала мне что-то, во что можно верить, когда я не знала, что мне необходимо что-либо, чтобы верить в это.

Проблема заключалась в том, что чем больше я узнавала о своем демоне-любовнике, тем сложнее становилось верить, что любовь значила что-то для него. Он оставлял после себя опустошение везде, куда бы ни шел. Убитые горем, кричащие вслед, забитые женщины, тосковавшие, словно призраки в пещере, следовали за ним повсюду. Он лгал обо всем: откуда он брал деньги, где работал. Он убеждал большую часть факультета, что является гением высшего разряда, в основном критикуя работы других студентов, пока они не осознавали, что он никогда не создал ничего сам. Он был ненадежным. Он изменял. Он стремился к разрушению. Но его суждения о любви вынудили меня полностью пересмотреть всю свою систему убеждений.

Однажды мы с ним рассматривали фотографии массовой резни в Джонстауне[110]. Все изображенные на них люди – женщины, дети – были мертвы. Их тела были разбросаны по территории вокруг своих жилых бараков. И он сказал:

– Это так прекрасно.

– О чем ты? Они все мертвы. Это кошмар, – удивилась я.

– Да, но с эстетической точки зрения это сильно. Взгляни. На них всех надеты одинаковые кроссовки «Найк», – ответил он.

Он был словно лидер культа, убеждавший людей в том, что спасение в их руках, им только нужно совершить массовое самоубийство.

На тот момент вышла какая-то документальная публикация о девочках «семьи» Чарльза Мэнсона, и я помню ужасное осознание того, что теперь понимала, как их соблазнили. До страшного опыта с демоном-любовником я не понимала, как кто-то может дать позволить контролировать свой разум какому-то волосатому отморозку, ползающему по Венис-Бич. Но после Носферату у меня появилось больше сострадания. Я увидела, как это легко. Все, что нужно сделать твоему демону-любовнику, чтобы овладеть тобой, – это найти твою самую глубокую рану, такую, о которой даже ты можешь не знать, и надавить.

Моей раной была, разумеется, отцовская травма. Оба отца, и биологический, и отчим, утратили ко мне интерес, когда у них появились сыновья. Для своего отчима я стала просто еще одним ртом, который нужно кормить. Мой отец заявлял, что любит меня, но его любовь оказалась бестолковой, способной исчезнуть в любой момент, если я не соответствовала его требованиям или не потакала его частым капризам. Он писал мне песни и письма, полные обожания, восхвалял мои творческие способности, брал меня в походы, делал мне сэндвичи с яйцом-пашот на тостах и покупал букеты на каждый день рождения, но еще до того, как у меня был первый секс, он орал мне в лицо, что я шлюха и позор для семьи. Он сказал мне, что оплатит учебу моего брата в колледже, но не оплатит мою, и был удивлен уязвленным выражением моего лица. В тот момент я смогла заплатить за учебу только благодаря работе в секс-индустрии. Когда оказалось, что мой брат – гей, он избил его до полусмерти. В итоге брат оказался в приемной семье. К своим без малого тридцати годам я перестала ожидать от отца одобрения или даже любви, но рана осталась – подтачивающий и всепоглощающий стыд, свирепый, нуждающийся зверь, который царапал снизу фундамент моего сознания.

Вероятно, наиболее проблематичным в моих переживаниях одержимости Носферату было то, что я не могла заставить свое сердце перестать болеть. Даже после того, как я поняла, осознала разумом, что произошло; даже несмотря на то, что мои чувства к этому демону-любовнику были только проекцией; и даже несмотря на то, что я увидела, что он был двуличным, манипулятивным, жестоким. Я не могла заставить себя перестать хотеть его.

Я пробовала медитировать, лечиться, начать новые отношения, погрузиться в работу. К тому времени, как я окончила учебу и выпустилась, прошло полтора года с момента нашего расставания, и мне было все еще больно – так же, как в первый день. Я была на грани полной потери всяческих надежд, я переживала, что горе моей одержимости никогда не закончится. Что он навсегда пленил мое сердце и будет хранить его, словно талисман, чтобы восполнять свои силы время от времени. И даже если он умрет, он заберет мое раненое сердце с собой в могилу, а люди найдут его тысячу лет спустя и будут прокляты.

Мой разум не принадлежал мне, и в качестве последнего пристанища перед тем, как сброситься со скалы, я решила попробовать медитировать. Наиболее существенная практика для любой ведьмы, медитация – первый шаг в любой книге, содержащей практические советы и