Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

Рядом с ним его неразлучный напарник — Крот. Да-да, Кот и Крот, почти как Чип и Дейл, которые всегда спешат на помощь. Так вот и они. Гюрза — вечно молчаливый, невозмутимый, с перевязанной рукой, но живой. И другие — все, кого я, как мне казалось, потерял в тот последний, роковой день.

Они были живы. Все до единого. Я попытался крикнуть, позвать их — но голоса у меня не было. Я попытался броситься к ним, обнять — но прошёл сквозь них, как сквозь дым. Они меня не видели и не слышали.

Я парил над ними, не в силах оторвать взгляд. Они были живы. Они смеялись, шутили, спорили. Они жили. Значит, я не напрасно остался прикрывать их отход. Они выжили. Я почувствовал, как что-то сжимается там, где должно было быть сердце. Но сердца у меня не было. Зато я чувствовал их благодарность. Они помнили меня. Они говорили обо мне.

Лёха вдруг поднялся, достал из кармана флягу и открутил крышку.

— Ну что, братцы, — произнёс он, поднимая флягу. — За Командира?

Все поднялись как по команде.

— Где бы ты ни был, Батя, — тихо произнёс Лёха, — мы тебя не забудем! Никогда!

И я улыбнулся, пусть и мысленно, лица у меня ведь тоже не было.

— Держитесь, братцы! Держитесь друг за друга! — прошептал я, хотя знал, что они меня не слышат. — Я тоже держусь. И я с вами… Навсегда…

Глава 3

Я нехотя выныривал из этого чудесного сна, вновь погружаясь в белесый туман. Лица моих пацанов ещё стояли перед моим внутренним взором, словно они до сих пор были рядом со мной. Но они были там, в будущем, живы и здоровы. И осознание этого факта наполнило меня светлой радостью, придало невиданной ранее бодрости и дополнительных сил.

Туман, наконец, тоже рассеялся, и я открыл глаза и проснулся. Поднявшись с кровати, тихо оделся и вышел во двор. Утро в Рославле было свежим, даже немного прохладным, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. Вебер к этому времени уже был на ногах. Он стоял у колодца, умываясь ледяной водой, и выглядел максимально собранным, словно и не спал вовсе.

— Доброе утро, Пушкарь, — бросил он, вытирая лицо грубым полотенцем. — Судя по твоему виду, отлично выспался?

— Спал как убитый, Максим Константинович, — ответил я, забирая опустевшее ведро и закидывая его в колодец.

Выкрутив ворот, и поставив ведро на специальную полочку, прибитую к срубу, я с наслаждением из него умылся. А затем и вовсе облился ледяной водой с головой, стараясь не намочить штаны.

— Держи! — немец бросил мне полотенце, которым я растерся докрасна. Утро заиграло новыми красками — энергия во мне просто бурлила, требуя выхода.

— Доктор, сегодня ты возьмёшь Пушкаря с собой, — Вебер повернулся к вышедшему на крыльцо Айболиту. — Познакомишь его со своей «малиной». Ему нужно знать, с кем придётся дальше работать.

Айболит скривился, словно проглотил лимонную корку.

— Максим Константинович, да хрена ли мне его с собой таскать? Знаете же, что народ там… э-э-э… специфический… Пусть он лучше у Профессора на подхвате будет…

— Я сказал, — тон Вебера стал ледяным, — ты выполнил! Пушкарь не дамочка, и не институтка из Смольного. А если ты, Доктор, не в состоянии выполнить простую команду… — угрожающе произнёс он.

Айболит нервно дёрнул плечом, отводя взгляд в сторону:

— Понял, Максим Константинович. Через час выдвигаемся.

— С началом активной фазы используем только оперативные псевдонимы, — предупредил немец.

— Яволь, герр Магистр, — ответил Айболит, прищелкнув каблуками на немецкий манер.

— Жрите и отправляйтесь! — распорядился гауптманн.

Уже через полчаса мы пробирались по городу, стараясь не привлекать внимания частых патрулей. Рославль жил в лихорадочном ожидании. По улицам тянулись колонны беженцев, гремели военные грузовики, суетились сотрудники НКВД и военные.

Айболит вёл меня куда-то на окраину, в район железнодорожных сортировочных тупиков. Чем дальше мы уходили от центра, тем более унылыми и заброшенными становились улицы. Наконец, мы свернули в глухой переулок, упирающийся в угол выщербленной кирпичной стены.

— На месте, — буркнул Доктор, воровато оглядываясь. — Хвостов, вроде, не притащили.

Он подошёл к ржавой железной двери, незаметной из проулка и расположенной сразу за углом, и постучал особым ритмом: два коротких, один длинный, три коротких. Около минуты ничего не происходило, а затем кто-то хрипло поинтересовался с той стороны:

— Кому не спится в ночь глухую?

— … …………………………….!!! — Последовала вслед за этим целая тирада из непечатных выражений. Ну, если принимать всё это за пароль и отзыв — подделать такое нереально.

Сначала из-за двери раздалось чуть не конское ржание, а затем невидимый собеседник поинтересовался:

— Ты что ль, Айболит?

— Нет, — зло рыкнул уголовник, — папа римский собственной персоной!

Дверь со скрипом приоткрылась, и нас запустили внутрь. Мы оказались на территории давным-давно заброшенной кожевенной фабрики. Ещё в царские времена здесь выделывали кожи, и даже сейчас, спустя десятилетия, воздух в этой кирпичной коробке пованивал чем-то тошнотворным.

Открывший нам дверь уголовник, внимательно скользнул глазами по проулку, и никого не заметив, гулко закрыл её опять за нашими спинами. Маленькое помещение, не имеющее окон, погрузилось в темноту, разгоняемую тусклым мигающим светом керосиновой лампы.

Впустивший нас внутрь уголовник-диверсант оказался среднего роста, крепко сбитый, но был он каким-то серым и незаметным — встреть его в толпе, и тут же забудешь. А вот глаза… Глаза были маленькие, бегающие из стороны в сторону, но цепкие. И стоило только в них взглянуть, сразу становилось понятно, что для него перерезать глотку кому угодно, что высморкаться.

— Ну здарова тады, Доктор, — гнусаво протянул он. — А с тобой кто?

— И тебе не кашлять, Зяма, — ответно осклабился коренастый диверсант. — Это Пушкарь, — лениво бросил он. — Человечек Барона…

— Это не тот ли, фраерок, которого вы вместе с Фичей, Корявым и Профессором, пытались на понт взять?

— Он, — кивнул Доктор. — Но проверку пацан прошел, не зассал даже, когда я ему чуть башку не прострелил. Да кулачный боец из него ловкий, хоть сейчас на подпольные бои выставляй.

— Ну, раз так, держи краба, — протянул мне руку уголовник, — я — Заноза.

— Лучше бы тебя шилом в жопе обозвали! — хохотнул