Станислав Лем – свидетель катастрофы - Вадим Вадимович Волобуев

Творить для широких масс Лем, возможно, продолжил не от хорошей жизни. За дом, требовавший капитального ремонта, он за один только 1957 год выплатил кооперативу 140 000 злотых, да еще 3000 – налоговой. Его легальные доходы в том году составили около 200 000, что делало его одним из самых высокооплачиваемых литераторов в Польше[453]. Средний заработок писателя в 1959 году составлял 4400 злотых в месяц. При этом средняя зарплата в Польше тогда достигала 1500–2000 злотых (в связи с чем возник стишок, высмеивавший отсутствие материальных стимулов к хорошей работе: «Что стоишь, что лежишь – от двух тыщ не убежишь»/Co się stoi, co się leży, dwa tysiące cię należy). В 1964 году ниже среднего по стране получали целых 11 % писателей, на уровне средней зарплаты – 8 %, 2500–4000 злотых – 28 %, 4000–7000 – 25 %, 7000–10 000 – 9 %, больше 10 000 – всего 6 % литераторов. Понятно, из-за чего труженики пера так негодовали на цензуру: недопуск произведения к печати означал не только напрасные усилия, но и отсутствие гонорара. К тому же, как признавался сам Лем, написание книг при существовавших ставках было менее выгодно, чем любая другая литературная работа: фельетоны, статьи, репортажи, предисловия к антологиям, рецензии, редактура и даже… заполнение анкет[454]. К счастью, СПЛ и другие творческие объединения выдавали писателям разнообразные стипендии. В 1963 году их получал 41 % литераторов, в то время как в 1959 году – только 27 %. Всего в 1963–1965 годах СПЛ выдал 794 стипендии на общую сумму примерно в 3 миллиона злотых. Кроме того, Социальная комиссия при СПЛ выплатила за этот период 822 пособия на сумму в 1 822 106 злотых. Зарубежные гонорары позволяли Лему обходиться без пособий (о чем он с гордостью заявил после краха социализма[455]), но зато он ежегодно отдыхал в закопанском Доме творчества «Астория». Путевку на «Мазовию» для себя и жены он тоже получил от СПЛ. Наконец, ордена и другие награды, которые достаточно регулярно вручали писателям, также давали право на льготы и привилегии. «Экс-соцреалисты в 1957 году отказались от партбилетов, но разве кто-то вернул ордена? – писал об этом исследователь вопроса. – Они отказались от взглядов, но не от наград, научных званий, должностей и привилегий, полученных за распространение этих взглядов»[456]. Лем тоже, поругивая власти, принимал все награды и даже после введения военного положения не вернул их.

Рост возможностей вызывает рост потребностей. Лему и Барбаре хотелось вести образ жизни, к которому они привыкли до войны, поэтому уже в сентябре 1958 года они приобрели машину (Р70), а в январе 1959 года начали подыскивать служанку в дом[457], хотя еще не успели туда переехать. С такими запросами 200 000 не хватало, Лем пытался фарцевать товарами, привозимыми из Западного Берлина, получал (нерегулярно) гонорары за статьи в прессе, а теща продавала на черном рынке довоенную бижутерию[458]. Как назло, начались проблемы со здоровьем: у Лема с почками, у Барбары с печенью (донимавшей ее еще в 1956 году). Затем, в 1960 году, к почкам добавилась стенокардия, причем такая острая, что Лем не рассчитывал прожить больше четырех лет[459]. При этом у них все еще не было детей, что также не могло не беспокоить. А еще кашель и одышка от грязного воздуха… Удивительно, но именно в этот нелегкий период Лем и написал свой «канон», завоевав международную известность. Уже в 1959 году родная пресса провозгласила его новым Уэллсом, а «Жолнеж польский» захлебывался от восторга, перечисляя его достижения: «Фантастические романы Лема <…> гремят не только у нас, но и за границей, о чем свидетельствуют переводы на русский, чешский, словацкий, болгарский, румынский, венгерский, немецкий и голландский языки. Общий тираж произведений Лема по-польски и в переводах превосходит полмиллиона экземпляров»[460].

1958 год прошел для Лема в бесконечных хлопотах с ремонтом дома. Лем очень рассчитывал на деньги от немцев, чтобы заплатить кооперативу, но съемки буксовали: писатель настаивал на правках сценария, немцы отсылали его к Старскому, а тот, признавая правоту Лема, отказывался говорить с немецкой стороной, боясь, что та разорвет контракт. Лем чувствовал себя брошенным и в письмах поливал директора «Иллюзиона» последними словами[461]. В июне он взвыл в одной из статей: «<…> За последние два года массу времени у меня отняла работа над фильмом, причем большое число сопроизводителей и инстанций, особенно значительное при любой кооперативной продукции, почти лишило меня охоты к сотрудничеству»[462]. Артачилось и издательство Министерства обороны, взявшееся печатать «Расследование»: по его настоянию в мае – июне Лем вынужден был внести изменения в роман[463]. Но была и хорошая новость: советский журнал «Наука и жизнь» выразил желание опубликовать «Магелланово облако», а во втором номере журнала «Польша» вышел фрагмент романа, переведенный все той же Зинаидой Бобырь. Еще Лем заключил сразу три договора на будущие романы, а в июньском номере краковской газеты «Трыбуна малопольска» секретарь Польского общества астронавтики Ольгерд Волчек внезапно похвалил «Астронавтов» за то, что роман прошел проверку временем, несмотря на некоторые технические архаизмы[464]. Наконец, тогда же на польском ТВ вышел телеспектакль «Конец света в восемь часов».

Продолжалось общение с объединением «Кадр» (откуда Лем и узнал о неприятностях Тёплица с Министерством школьного образования). Там были заинтересованы в новых фильмах по произведениям Лема, причем в письмах впервые появляется фамилия Пиркса, который окажется героем трех рассказов из сборника будущего года «Вторжение с Альдебарана»[465]. А пока из печати вышли два других рассказа из этой задуманной книги – «Друг» (в «Здаженях», где Лем до сих пор публиковал только фельетоны) и «Вторжение» (в «Штандаре млодых»). Но главное: в конце года сразу две газеты – катовицкая Trybuna Robotnicza («Трыбуна роботнича»/«Рабочая трибуна») и Gazeta Białostocka («Газета бялостоцка»/«Белостокская газета») – начали публиковать фрагменты его нового романа «Эдем», о котором Лем, пока писал его, никому не сообщал, что выглядит очень странно[466]. Как правило, он не скрывал своих творческих планов даже от прессы, не говоря уже о друзьях, – а тут полное молчание. Уж не потому ли, что Лем вновь обратился в нем к теме, слишком близкой ему и потому опасной, – к Холокосту? Ибо чем является биологическая сегрегация обитателей Эдема с отсевом ненужных, как не описанием политики нацистов? А вынос тел из развороченной ракеты – разве это не воспоминание о том, как самого Лема привлекли к «разгрузке» Бригидок? За шокирующей картиной жизни на